Мороз и солнце. pov Саша (2/2)
— Знаешь, Андрюх… А у меня ведь тоже какие-то шрамы остались…
* * *
Веревка больно врезается в мои запястья, но Тимур продолжает тянуть её, привязывая меня спиной к спине Коли. Я хочу позвонить маме, я хочу позвонить домой или написать Владу, но Байдавлетов отобрал мой телефон. Все они смеются. Смеются над нами. Меня тянет назад, на Колю, и мне кажется, что мы сейчас упадем.
— Ну всё, ребята, вы приплыли. Как выкарабкиваться-то будете? — усмехается Самвел.
Я не хочу смотреть ему в глаза. Ещё сильнее я не хочу смотреть в глаза Лазареву, но я делаю это. Ненароком. Снова и снова. Он сидит у наших ног и пытается завязать узел, а я хочу пнуть его, только не могу, потому что в том случае мы с Колей точно свалимся на землю. И тогда они начнут ржать над нами еще сильнее.
— Щелкунов уже нюни развесил, посмотрите на него! — кричит Байдавлетов.
Я чувствую всхлипы за своей спиной.
— Эйнштейн, где ты очки свои оставил? — дразнит его Самвел.
— В… В рюкзаке…
Зачем ты отвечаешь им, Коля? Зачем?
— Тимур, притащи нам его рюкзак…
Лазарев встает, зачем-то плюется на землю, утирается рукавом, а затем подходит к Егору Байдавлетову, потому что никто не смеет указывать Тимуру Лазареву, а Егор посмел.
— Хочешь быть третьим? — угрожающе произносит он.
Конопатая моська Егора практически врезается в твердую грудь Лазарева.
— Нет, я… Я сам принесу.
Байдавлетов роется в Щелкуновской сумке. Затем пытается вытащить очечник, но из рюкзака случайно выпадают тетрадки. Он передает очечник в руки Андрея Лиманского, а сам вместо того, чтобы заложить тетрадки обратно, демонстративно топчется по ним своими ботинками. Уже потом, когда он убеждается в том, что Щелкунов видел все это, он запихивает их обратно в рюкзак. Застегивает его и пинает в сторону. Лиманский насаживает очки на переносицу Коли Щелкунова, а он даже не вертится, не хочет противостоять.
— Давай сломаем очки, — предлагает Байда.
— Нет, — отвечает Тимур.
— Почему нет?
— За очки мы понесем материальную ответственность.
Как же я ненавижу его.
Настал мой черед, он подходит ко мне.
— Ну давай же, Пушкин, — говорит Лазарев.
— Что? — отвечаю ему таким же злобным взглядом, ведь я ненавижу его, и я хочу, чтобы он всё это прочувствовал.
Я не хочу позволить себе не сопротивляться ему.
— Прочитай нам свои стихи.
— Я не буду читать свои стихи.
— Тогда зачитай что-нибудь из репертуара Александра Сергеевича Пушкина… Ты ведь так сохнешь по нему, — продолжает Тимур.
Когда Лазарев произносит полные имена ученых или творческих деятелей, или какие-то до черта заумные научные или экономические термины, я начинаю бояться его. Не знаю, почему так происходит. Может, дело лишь в том, как он это произносит?
— Я не буду…
— Не будешь? — я буквально чувствую запах его дыхания.
— Нет.
— Тогда пойдём другим путем…
Когда Тимур Лазарев щурится, отображая полную уверенность в себе и своих чертовых намерениях, или когда он так пафосно закусывает губы, я начинаю бояться его. Не знаю, почему так происходит. Может, дело лишь в том, как именно он это делает?
Тимур забирается в карман и достает пачку сигарет. Я искренне надеюсь, что он не заставит меня курить. Он чиркает спичкой и поджигает сигарету, зажимая её между зубами.
Губи свое здоровье, паршивец. Я даже посмотрю на это. Тебе всего одиннадцать лет. Попробуй дожить до тридцати.
Когда человек, раздражающий тебя больше всего, подходит к тебе настолько близко, что между вашими лицами остаётся сантиметров десять, ты невольно перестаёшь воспринимать его как что-то отдалённое, неизвестное и чужое. Ты просто смотришь ему в лицо и понимаешь: вот, как выглядит этот человек. Вот, как он выглядит по-настоящему. Видишь родинки, едва проявляющиеся веснушки, родимые пятнышки. Глаза… Ты чётко видишь его глаза. Не цвет глаз, а полную палитру окраса. Ты можешь сосчитать каждую ресничку и каждую морщинку под ними. Ты можешь сосчитать количество дюймов, оставшихся до его лица. И ты видишь его настолько четко, насколько никогда не видел до этого. Так тебе кажется каждый раз, когда он подходит вплотную.
Очертания лица твоего врага настолько близко, и вы смотрите друг другу в глаза, обмениваясь этими эмоциями. И ты понимаешь: вот он. В точности такой же, как и ты, когда подходишь по утрам к зеркалу и рассматриваешь себя, замечая каждую деталь своего лица. Такой же и он. Отличается лишь носом с небольшой горбинкой. Карими глазами, пристально смотрящими на тебя и пытающимися расшифровать твою душу. Неровной формы ушами, шрамиком на лбу, взъерошенными черными волосами. Таков твой враг.
— Читай стихи.
— Не буду.
Слышу, как Коля всхлипывает за моей спиной. Его трясет. По инерции начинает потряхивать и меня.
Тимур набирает в легкие порцию дыма, а следом подходит еще ближе и выдыхает в меня. Я заставляю себя задержать дыхание.
Просто. Перестать. Дышать.
— Пошел к черту, — шепчу я.
— Ммм, — отвечает Тимур.
Я думал, что он врежет мне. А он просто ухмыляется, довольствуясь своими отвратительными поступками. Таков мой враг.
Тимур повторяет это в точности ещё раза три-четыре, но каждый раз я заставляю себя не дышать.
— Хорошо, а как насчёт помочь ближнему своему?
— Что? Нет… Нет! — я снова тщётно пробую вырваться, на секунду забывая о том, что крепко привязан.
Тимур, усмехаясь, обходит меня и уже приближается к Щелкунову. А Коля плачет.
Нет, ты не сделаешь этого.
— Читай стихи, Пушкин! Иначе Эйнштейну терпеть то же самое.
Коля слабее меня. Я должен что-то сделать. Но я не могу подчиняться Тимуру. Не могу.
— Нет, ты не сделаешь этого! У Коли астма!
— Серьезно? Ты думаешь, я не сделаю?
— Нет, не сделаешь, — я мотаю головой из стороны в сторону.
Господи, Тимур, ты же не последний кретин?
— Последний раз предлагаю…
— Не смей, по… пожалуйста, Тимур, — выплевываю из себя эти чертовы слова.
Но Лазарев не слышит. Под восторженные голоса своих одноклассников я начинаю понимать, что Лазарев всё-таки делает это. И я чувствую, как Коля всхлипывает.
— Тимур, перестань, пожалуйста! — просит Щелкунов.
А потом кашляет. И ещё раз. И ещё. И меня начинает по-настоящему трясти.
— Тимур, пожалуйста! Ты убьешь его!
— Я не слышу стихов, Бельский, — отзывается он.
Ненавижу сигареты. Никогда не буду курить. Никогда не буду дружить с теми, кто курит. Расскажу об этом Владу. Он придумает, что сделать. Мы отомстим. Отомстим. Щелкунов кашляет, а я не могу остановить это, не могу, не могу!
— М… Мороз и солнце, день чудесный…
— О! Давай громче, Пушкин! — кричит Байдавлетов.
Ненавижу Байдавлетова.
— Мороз и солнце, день чудесный… Еще ты дремлешь, друг прелестный… Пора, красавица, проснись…
В эту секунду Тимур вновь обходит нас слева и уже стоит рядом со мной. Он улыбается, и его улыбка больше смахивает на восторженную эмоцию твари, которая всё-таки получила своё. На злорадство. На поганое злорадство.
— Дальше… — произносит он так, чтобы это услышал только я. Наверное, он хочет, чтобы парни подумали, что Пушкин подчиняется ему беспрекословно.
— Открой сомкнуты негой взоры… навстречу северной Авроры, звездою севера…
Он набирает в легкие новую порцию дыма и сам начинает кашлять, потому что забыл перевести дыхание. Затем усмехается, поскольку ощутил то, как нелепо он подавился. И когда он смотрит себе под ноги, чтобы отдышаться, я наблюдаю за ним и совершенно случайно усмехаюсь, стараясь усмехнуться максимально злорадно — так, как это умеет только Тимур. Но я не умею воплощать в улыбках все эти гнилые эмоции. И в это же мгновение он вновь переводит на меня свой взгляд. И мы встречаемся ими. Моим, усмехающимся над его случайным и нелепым кашлем, и его, полным любования лицом своей скованной по рукам и ногам жертвы. И мы делимся этими эмоциями всего секунду. Нет, меньше секунды. Я вовремя прихожу в себя, а он стоит так близко и смотрит на меня. Он затягивается снова и выпускает еще одну порцию дыма в мое лицо, уже теперь я ненароком забываю перестать дышать, и я кашляю, а он смотрит на меня, полный умиления, и шепчет:
— Продолжай…
Я пытаюсь прокашляться, и мне до жути стыдно, что он поймал мою чертову эмоцию. Тимур поймал мою случайную улыбку в тот момент, когда я совершенно не хотел усмехаться, потому что я чувствовал, что он не так все это воспримет. Он подумает, что я улыбаюсь ему, именно улыбаюсь, в значении «по-доброму» и в значении «именно ему». И я ловлю дежавю, как будто вспоминаю, что это произошло не в первый раз.
— Что? — отдышавшись, я прихожу в себя.
— Стих, — он смотрит на меня, любуясь очертаниями моей подчинившейся ему физиономии.
Коля Щелкунов больше не кашляет. И даже не плачет. И я чувствую, что Тимур вот-вот отпустит меня. Я чувствую это и заканчиваю:
— Звездою севера явись.
* * *
Как только мне удается вспомнить это, как только я разрешаю себе вернуться туда и на миг ощутить все те запахи, все те странного вкуса эмоции, моя рука в очередной раз тянется к пачке сигарет. В десять лет я думал: нет, никогда не буду курить. Но закурил. Я делаю первую затяжку и вновь вспоминаю о Тимуре. Его дыхание казалось мне настолько отвратительным лишь потому, что запах табака сжигал моё горло. Теперь же я сам стал этим запахом, процентов на пятьдесят составляющим моей никчемной жизни. Я живу с ним уже пять лет.
Мы распрощались с Лиманским у дома Евы, но я застыл на месте. Я понимал, что другого выхода нет и не будет. Я должен был всё для себя прояснить.
САША БЕЛЬСКИЙ: «ты дома?»
ХХХ_ХХХ: «даже представить боюсь, что тебе нужно»
САША БЕЛЬСКИЙ: «напомни где живешь»
ХХХ_ХХХ: «что ты задумал?»
САША БЕЛЬСКИЙ: «дай свой адрес»
ХХХ_ХХХ: «нет»
САША БЕЛЬСКИЙ: «один разговор»
САША БЕЛЬСКИЙ: «всего один»
САША БЕЛЬСКИЙ: «один вопрос и я уйду»
ХХХ_ХХХ: «Ванеева д 5»
Мысли, мысли, мысли…
Если я могу хотя бы с кем-то объясниться, то пускай это будет он. Думаю, что он бы воспротивился и не захотел копаться в наших общих воспоминаниях... К тому же, я был на сто процентов уверен, что он из числа тех, кто с нетерпением мечтал забыть об этом. Но у меня оставалась надежда прояснить для себя, по какой причине в мою голову впивалось всё больше и больше этих отчётливых воспоминаний.