Краш мечтательных малолеток. pov Саша (1/2)

Мы с Андреем в край умом тронулись. Начало декабря, ледяной ветер, снег вперемешку с дождём, а нас какого-то хера на пирс потянуло. Просто так — посидеть вдвоем, разлить полторашку.

Я чувствовал чудовищную легкость — мне вот-вот должно было стукнуть семнадцать. Но стоило было подумать о школе — и каждый раз мозги вспаривала паршивая мысль о том, что по учебе я так и продолжил съезжать. Ничего не мог с собой поделать, будто бы действовал назло преподавателям.

К этому времени я вспомнил достаточно — всё старался вытащить заблудшего Сашку из своей гнилой душеньки. Надеялся, что он за меня начнёт заниматься, впрягаться по учебе. Но нихуя. Маленький Сашенька в моём теле нагло протестовал.

Я понимал — ему было стыдно смотреть на меня со стороны. Я слишком перед ним накосячил. Можно сказать, стал тем, от кого родители просили держаться подальше. Возможно, я стал аморальным воплощением его страхов.

Иногда, пьяным распластавшись на полу или холодном бетоне, я закуривал сигарету и принимался перекручивать самые замечательные отрывки последних лет. Вспоминая о том, как сильно я менялся в глазах окружающих и с какой скоростью располагал к себе малознакомых парней и девчонок, я вдоволь упивался — и приторным бухлом, и нарастающим чувством собственного превосходства.

Изредка я мечтал упиться до отключки, надеясь однажды встретиться с собой из прошлого. Я мечтал показать Сашеньке — смотри, лузер! Посмотри, кем я без тебя стал! Но хилый мальчуган даже не пытался выйти на контакт, откуда-то изнутри одичало таращился стеклянными глазами. В такие секунды казалось, что он чувствует себя куда собраннее и спокойнее, оттого и твёрже, не то что я — самоуверенная размазня без конкретных целей, надежд и стремлений. Идиот, постепенно теряющий последние части себя в алкоголе и тусовках, к настоящему времени ставших омерзительно скучными.

В первый год перевоплощения всё это дико меня вставляло. Я до сих пор помню то сладкое чувство, заполняющее мозг эндорфинами — когда всякие девочки, прежде воротящие от меня нос, вдруг первыми ко мне подходили, и — что самое забавное — знакомились со мной заново! Искренне недоумевая, что мы уже стыковались — я-то их, конечно же, помнил. А они забывали, что годами ранее шептались и втихую смеялись, показывая пальцем на сопливого школьника. На жалкого мальчишку.

Поначалу меня штормило — ощутив себя свободным и равным, я захотел большего. Я продолжал засвечивать свою рожу в многолюдных местах. Со временем от культурных вечеринок и уличных сходок под открытым небом я спустился до грязных вписок на съёмных квартирах и гаражных пати. Сильнее всего мне хотелось, чтобы старые неприятели однажды стали тому свидетелями — чтобы они увидели, как их некогда зажатого лошка каждый третий стремится обтискать и облизать. Как напудренные девочки лапают его подобно теплой, приятной на ощупь игрушке, пытаются с ним фотографироваться, лезут с объятиями и выпрашивают ответный интерес.

А стоило всего ничего — только пересмотреть список друзей, выкинуть в помойку половину гардероба — кучу несуразных футболок с глупыми рисунками, прилипающих к телу джемперов и растянутых штанов. А потом наконец-то купить нормальную электрогитару, отрастить челкарь и, сука, отбелить волосы.

И вуаля, получился он. Мальчишка, сбежавший из аниме. Живой и харизматичный пацан. Краш мечтательных малолеток.

Я погружался в мир звонких эмоций, в радужную эйфорию. В мир красивых девчонок и авторитетных парней, общаться с которыми стало теперь так просто. Все они оказались настолько досягаемыми — замечали меня и оживлялись, стоило только рот раскрыть. Подъебать в шутку или задать льстящий вопрос. Заинтересовать. Выплюнуть подстрекающее замечание, будто бы специально нарываясь на ответную реакцию.

Тогда я подумал — может быть, везение на меня какое обрушилось? Из-за того, что я в своё время пережил эту несправедливую дискриминацию.

Я мысленно закрашивал гадкие воспоминания и ставил галочку. Я будто бы решал проблемы своего детства в один клик. Практически все они чудным образом разрешились, когда на замену унылому Сальвадору пришла живая и дерзкая Аргентина.

Я нырял в эти мерзопакостные случайные отношения — до того бывшему чмошнику нравилось прикасаться к соблазнительным телам красивых девочек. Нравилось бродить по тусовкам, приходить и выбирать — уже потом я привык, что мне всегда доставалась самая приятная мадам. А вторую я скидывал Барситоняну или Лиманскому — не тусовать же им в этот вечер в одиночестве.

А когда девчонки начинали из-за меня ссориться, я ловил самое эгоистичное удовлетворение на свете. Сам того не чувствуя, я менялся за считанные недели.

Девчонки ненавидели меня за хладнокровие в те моменты, когда они бесились, что я — последняя мразь, редкостная свинья, паскуда, а я ничего не мог ответить кроме несуразных смешков по ту сторону трубки — либо пьяным был, либо обкуренным какой-то гадостью, либо просто извергался гадким смехом разочарования. Смехом над своей безнадежностью. Смехом над самим собой. Медленно впитывал ненависть из-за того, что всё-таки чуть лучше себя осознал — вдоволь прочувствовал своё истинное нутро.

Одержав победу в гонке за чувством собственного достоинства, на финишной прямой я поскользнулся на луже собственного дерьма. Вместо кубка победы меня ждала истинная награда за свои грехи — желание отречься и отпихнуть всех куда подальше. Я пришел ни к чему. Я всё-таки не смог поставить галочку напротив самой важной для себя детали, о которой я так и не вспомнил.

Проблема была зарыта ещё глубже. В чертогах недосягаемого.

Помню, в детстве у зажатого Сашеньки всё было как по полочкам — ровной стопкой тетради и учебники, ряды отглаженных рубашонок на полке, дополнительные занятия после школы, вечерняя подготовка к урокам, последний мультфильм на ночь…

Воспоминания приобретали всё более четкие детали. С Андрюхой я практически ничего не обсуждал — мне достаточно было бы лишь взглянуть на школьную фотографию, что прислала Астафьева. Я смотрел на эти лица, и воспоминания — бам! бам! бам! — принимались выстраиваться в линию одни за другими. Они были расплывчатыми и вряд ли верно распределялись по временному отрезку в моей голове, но пока этого было достаточно.

Я попытался пойти от конца к началу.

Где-то в середине седьмого класса я начал ощущать, что у меня пропадает интерес к точным наукам. К тому времени из числа моих друзей был начисто стёрт Влад Конлак, поощряющий меня за каждое достижение по учебе подобно третьему родителю.

У меня появился новый друг. Новые друзья, если быть точнее. Тимур Лазарев, первый хулиган класса. Егор Байдавлетов, его толстощёкая шестерка. Андрей Лиманский, который был не в числе хулиганов и правых рук Тимура, но в числе его потенциальных советников. Самвел Барситонян. Валерка Меркурьев. Саша Веретенников, мой тёзка. Кто-то ещё. Нас было так много. В седьмом классе мы стали настоящей бандой. Тимур с легкостью подбил к себе каждого, кто ему симпатизировал.

К тому времени я понял — настала пора взяться за исправление своей репутации, наконец-то стать смелым и рассудительным. Ещё не будучи патлатым модником и заводилой, в потёртых тренниках тусуясь в Тимуровской шайке и скуривая первую в своей жизни пачку сигарет, я пытался решать чужие проблемы, принимая их за свои. Голос Тимура Лазарева подобно командному свистку заставлял нас быстро собраться и принять новую цель. Мы играли, забивая потенциальным врагам первые «стрелы». Мы принимали наши войнушки за серьёзные разборки, принимали наши приключения за опасные дела. С гордостью носили на теле случайно полученные раны, синяки и ушибы.

Каждый день я вспоминал какой-то определенный момент, но не мог сопоставить всё подобно переходящим из одной в другую картинкам.

Лиманский поднимает очередной камушек, попавшийся под руку, и швыряет его прямиком в речку — тот отскакивает от хилой льдинки, кое-где уже успевшей образоваться поверх водной глади. Я молчу, я не здесь. Андрюха всё это чувствует.

К слову, до конца вечера мы с ним так и не заговорили ни о чем путном, просто доглушили пиво и уставились: Андрюха — в телефон, а я — в мутные звезды на пасмурном небе и блики засыпающего города на той стороне реки.

Заставляю себя вернуться к истокам — в памяти всплывает начальная школа, самые первые классы. Я помню, что существовал в одиночку. Взрослые называли меня умным, а за спиной — мягкосердечным и наивным. Ровесники, а если быть точнее, дети девятилетнего возраста, какими были мы тогда, постоянно надо мной подшучивали. Так было можно. За меня никто никогда не заступался. А мне хотелось быть таким, как Тимур Лазарев. Мне хотелось, чтобы к моему мнению тоже прислушивались.

Лазарева любили с первого класса. Лазарева уважали. У него никогда не возникало проблем со сверстниками, напротив — его всюду тащили за руки, всюду он был нужен.

Я завидовал.

Я понимал, что у меня есть замечательные родители, голова на плечах, увлечения, знания… Но в девятилетнем возрасте ребенок не думает о том, что ему во что бы то ни стало нужно реализоваться через свои знания.

Он понимает, что до взрослой жизни есть ещё как минимум лет десять, и у него совершенно другие потребности. Он хочет выходить на улицу — и чтобы его все звали. И чтобы с ним играли. В догонцы, в туки-туки, в прятки. Чтобы его приглашали в гости.

Ребенок не думает, что знания — это сила. Ребенку просто нужно закончить домашку до восьми вечера и посмотреть мультфильм перед сном. Он учится ради родительской похвалы. Он хочет, чтобы ему подарили новую компьютерную игру. Именно поэтому он делает домашку и читает учебник.

Таким я был. Таким был Сашенька.

Сашенька понимал, что ему хочется компьютерную игру, но еще больше ему хотелось найти друга.

Вспомнил, как однажды в детстве — класс, быть может, второй или третий — Тимур и его друзья догнали меня и повалили возле детского клуба «Спутник». Я почти не сопротивлялся, лишь поначалу. Потом просто лежал и смотрел в небо — а Лазарев продолжал на мне сидеть. В его глазах я увидел нечто большее, чем просто неприязнь к щуплым ботаникам, каким был я. Мне казалось, в тот момент он захотел выбить из меня всю дурь, что во мне, по его мнению, зазнавалась. Он хотел выбить из меня мои пятёрки, мои награды, мои грамоты. А я всего-то случайно ухмыльнулся, когда узнал, что Тимур в очередной раз получил замечание в дневник.

Кажется, к тому времени в моей жизни уже появился Влад — как раз после случая с Тимуровским щенком.

Влад спрятал меня на чердаке своего дома, когда толпа друзей Лазарева с безжалостной яростью в глазах погналась за мной, желая кощунского возмездия за сломанную лапу.

Мы стали близкими друзьями. Влад пытался внушить мне, что однажды обижающие меня школьники будут с горечью осознавать, что впустую тратили время. Он предлагал не обращать внимания. Или молчать. Он говорил: ты промолчи, а они будут злиться из-за того, что не могут сломать тебя.

А я уже был сломан. Меня сломали, когда уложили на тротуаре в очередной раз.

Конлак говорил, что спустя года в мою голову жадно вопьётся безудержная идея заняться чем-то важным, и мои родители поддержат меня, потому что я усердно учился. Потому что я не тратил времени на всякую чепуху.

Я писал стихи.

Влад знал об этом. Это были глупые стихи. Я прятал их на последних листах учебных тетрадей. Он говорил, что я смогу стать профи даже в этом деле. Останусь молодцом, ибо не спустился по кривой дорожке и вытерпел всякое дерьмо, с которым не мог справиться, пока был щуплым и слабым.

Но в начальной школе ребенок не думает о том, что ему во что бы то ни стало нужно вытерпеть, быть мудрее и усердно учиться — он хочет, чтобы с ним играли. Он хочет, чтобы его принимали и уважали. Он хочет дружить.

Всё, что внушал мне Влад Конлак, превращалось в тлен. Потому что Конлака тоже не уважали. Влад говорил мне: молчи, и тебя не тронут. Я не мог молчать, и меня трогали. Влад молчал, и его тоже трогали. Я не мог поверить в его слова до конца.

Тимура никогда не трогали. Он ничего не внушал мне. Он просто подстрекал и бил.

Но его никто никогда не трогал. Ко мнению Лазарева прислушивался любой мелкий шкет из нашей школы — каждый очкастый скромняга, каждый сорвиголова и шалтай-болтай, каждый сопливый зазнайка. И, конечно же, все девочки, включая Лену Астафьеву.

По этой причине я мечтал стать другом Тимура Лазарева. По этой причине, кажется, я и предал Влада.

А в самом деле — хуй его знает, предал или нет. Я ничего не помню. И не знаю, где его искать.

Возможность поставить последнюю галочку была навсегда для меня утрачена.

* * *

Тем же вечером я сижу за компьютером — проверяю старые файлы, папки с фотографиями. Мать наверняка что-то проявляла и перебрасывала сюда со старой мыльницы. Овладел способностью нырять в воспоминания через колючие взгляды ребят, направленные четко в объектив — а кому понравится, когда родители главного изгоя класса с милыми улыбками заявляются на праздники и фотографируют всех кого не попадя, дергая за шиворот своего сынишку с просьбой встать рядом. И ещё заставляют улыбаться — наивно полагая, что каждому в классе их Сашенька приходится хорошим другом.

Затем одноклассники всегда подходили в школе и говорили — пусть твоя мама удалит эти фотографии, вдруг кто-то увидит! При маме они, естественно, очень стеснялись. У самого главного лошка класса была самая красивая мамаша на всю школу. Ростом, крепким строением тела, овалом лица, разрезом глаз и структурой волос я пошёл в неё.

На моем столе валяется блокнот, уже два дня как раскрытый на середине. Он практически чистый, если не брать в счёт первые страницы, исписанные какой-то херней.

Я ставлю на полях плюс и минус. Минус размещаю на второй половине листа. Провожу горизонтальную черту. В левом углу простым карандашом помечаю: «Сашенька». Через две минуты глубоких размышлений беру ластик и стираю. На этом же месте аккуратно вывожу: «Аргентина до».

Переворачиваю лист. Проделываю то же самое с оборотной стороной. В левом углу прописываю: «Аргентина после».

Возвращаюсь на первую страницу. Сижу и думаю.

Я не считал себя тупым, но над некоторыми вещами мне стоило немного поразмыслить. Долго мял в пальцах кончик блокнотного листа, шевелил мозгами и не смог придумать ничего лучше, чем записать в плюсы «Аргентины до» трудолюбие и настойчивость. Затем я перевернул страницу и записал «настойчивость» в плюсы себя текущего.

«Текущий я»?

Бог мой кот, просто изумительно.

В плюсы Сашеньки вошли усидчивость и умение держать себя в руках. Последнее мне пришлось записать в минусы Александра. Таким образом плюсы Сашеньки становились минусами «Аргентины после». И это ещё сильнее меня запутало. Я не понимал, чем плоха стрессоустойчивость для меня, но я априори знал, что как только мне приходилось замыкаться в себе и не отвечать людям, не бросаться навстречу их возмущениям своими бранными словечками и импульсивностью, люди решали, что я трус. Слово «покорность» раздражало меня, и я внёс это в минусы Александра, но это же слово стало плюсом в графе «Аргентина до», поскольку пока маленький Сашенька был покорным, его меньше задирали.

Я выдернул лист из блокнота и смял его. Смял ещё один в полночь. И следующий — в половине первого.

Уже тогда мне пришла грёбаная новая идея. Я просто взял и вновь разделил чистый лист на две части. И заполнил его обычными предложениями, своими словами. Не было никаких плюсов и минусов. Были только краткие пояснения, которые стали бы понятны и ослу.

«АРГЕНТИНА ДО»: тихоня, который хотел закончить школу с красным аттестатом, писать стихи, дружить с друзьями, которых у него не было, есть чипсы и чтобы из школы исключили всяких пидорасов

«АРГЕНТИНА ПОСЛЕ»: пидорас, который тратит время и деньги на свои пристрастия, проёбывает учебу, считает себя дохера важным и воет из-за того, что не знает, чего он хочет на самом деле: вернуться к тихоне или сдохнуть, потому что в глубине души он не нравится самому себе. PS, но он очень рад самому себе, потому что смог убить в себе тихоню, начал жрать чипсы когда ему хотелось, дружить с друзьями, с которыми ему хотелось дружить, и продолжил писать стихи

Подумав о том, что насчет стихов очень сильно соврал, я ненароком огляделся в комнате и, заметив у кровати чехол в цветных значках, через точку добавил последнее «а ещё научился играть на гитаре».

Я чихнул, утёрся рукавом толстовки и откинул ручку в сторону. Пошло всё нахер. Даже перечитывать тошно.

Я завалился спать.

* * *

Помимо незначительной температуры и ломоты в суставах — а нехер было бухать на морозе! — новое утро принесло мне недурную идею. Я решил порыться в более-менее позитивных эмоциях прошлого. Некоторые желания и прихоти детства я всё-таки помнил. Одни до сих пор играли весомую значимость, другие же — исчезли по мере моего взросления.

В попытке напомнить себе о чувствах, давно утративших силу, я несколько недель искоса наблюдал за ней — кажется, около шести лет назад она всерьёз интересовала Сашеньку. Мне показалось, что если я захочу к ней приблизиться, хлюпик в моей груди вдруг отчаянно завоет и захочет вылезти наружу.

Ленка Астафьева.

В детстве она была одной из подружек Тимура Лазарева.

Тимур, Байдавлетов, Пашка Белянин, Андрюха Лиманский, Валерка Меркурьев, Самвел… И Ленкины подружки. Их было так много, и они гуляли все вместе. А я бродил и наблюдал со стороны. Я думаю, Астафьева не общалась со мной только из-за того, что все показывали на меня пальцем и пускали глупые сплетни. Не было бы этих ебучих причин — у нас могло возникнуть что-то вроде близкой дружбы.

Она была хороша.

Симпатичная девчонка. Русые волосы. Розовый рюкзак с цветочками.

— Саша, ты так смотришь на меня, что я чувствую себя голой, — в шутку флиртует Ленка Астафьева, как только мы случайно застреваем вдвоём в раздевалке.

Теперь у неё нет ни рюкзака, ни свитера с изображениями мультяшек, ни хвостика.

— Голой и смешной, — коротко бросаю я, натаскивая на себя куртку.

— Что?

— Помнишь, была такая телепередача. «Голые и смешные».

— Не помню, — мычит Ленка.