Первая звёздная ночь. pov Алиса (1/2)

— Хуя себе цвет волос!

Вздрогнула от внезапности.

Обернулась, но промолчала — награждать его приветствием не имела ни малейшего желания.

Бельский замер на входе и смотрел сейчас на меня с горящими глазами, но стоило мне перевести дыхание, как его лицо тут же скрасила привычная насмехающаяся гримаса — видимо, Аргентина до того страх потерял, что уже настраивался разозлить меня демонстрацией своего ошеломления.

Однако я не собиралась обращать внимание на удивлённые кривляния крашеного клоуна.

Вновь развернулась к зеркалу, для чего-то открыла кран и снова ополоснула руки, но теперь всё никак не могла сосредоточиться на собственных мыслях — чувствовала, что Бельский до сей поры прожигал своим взглядом мою спину. Или пытался испепелить им волосы.

Я покрасилась пару дней назад. Спонтанно. Даже не поинтересовалась у приятелей, пойдёт ли мне такой цвет. Теперь в отражении зеркала на меня смотрела девочка с волнистыми локонами цвета амаранта — даже волосы сегодня завила, не поленилась встать на час раньше. Ваня Мурашкин в шутку назвал меня русалочкой Ариэль.

— Это же парик, верно? — вновь отозвался Саша.

— Конечно. Беру с тебя пример.

Бельский постарался сдержать ухмылку. Поначалу чуть было её не выпустил — видимо, понадеялся, что я одарю его должным вниманием, поведусь на очередной прикол. Затем он попытался скрыть смущение — в эти секунды моему тайному злорадству не было предела (!). Опять же, у него хреново вышло.

Он прочистил горло и затем шершавым тоном произнёс:

— Тебя закрываться не учили?

Господи, какой дерзкий мальчишка.

— А тебя стучать не учили?

— Не-а, — он вальяжно прошёл внутрь и застыл возле подоконника.

— Молодец.

— Австрия, я почём знал, что ты здесь стоишь? Меня Андрюха… — и тут он запнулся, озадаченно потрёпывая волосы на затылке.

— Что «тебя Андрюха»?

— Ничего, забей. Ты это, заканчивай… Я следующим буду.

— Я уже всё.

— Кстати, знаешь, я один вопрос хотел задать…

Я обернулась и только теперь позволила себе всмотреться в его лицо. Мне в глаза смотрел шакал-альбинос с львиной гривой.

— Ну?

— Меня тут Валерка номерок твой дать просил.

Я лишь разочарованно хмыкнула, а Бельский, заметив моё негодование, тут же усмехнулся. Видимо, в очередной раз собой восхитился — озадачил меня своими словами, заставил напрячься.

Однако я совершенно не собиралась комментировать свою реакцию. Я просто вышла из туалета.

Тут же захотела куда-нибудь спрятаться. В любое место, чтобы он меня не нашёл. Яна ожидала меня в своей комнате, а я плюнула и отправилась к шифоньеру. Втиснувшись в куртку и надев ботинки, я вышла на лестничную площадку.

Ну какой же болван. Бельского вновь рассмешило моё озадаченное поведение. Не стоило было пить в прошлый раз. Видимо, эмоции и реакции слишком меня подвели. Такая гадость эти самовлюблённые мальчишки. Вечно мнят из себя хрен пойми что.

Я чувствовала себя притиснутой каверзным вниманием школьника. Почему Саша запомнил именно эту фразу? «Жаль, что Ева не в курсе, что я была у тебя дома». Господи. Абсурд. Полный бред.

Мне послышалось, что за дверью кто-то закопошился. Звякнули ключи, прозвучал звук оборота в замочной скважине. Я тут же обернулась. Отпрянула от перил — секундой ранее сжимала их в цепкой хватке от злости. Возвратилась к двери обратно.

Что? Дверь заперли?

Я постучалась. В этот же момент звук повторился — словно ключ провернули в обратную сторону. Дверь распахнулась, и я столкнулась с Сашей лицом к лицу.

— Блять, — полушёпотом, с хриплым смешком произнёс он, — я думал, что дверь заперта, — он держал в руках сигарету и, видимо, собирался выйти на улицу.

— А мне показалось, ты специально дверь запер.

— Спасибо за совет, так и сделаю, — он вновь отступил, вошёл в квартиру и уже готовился захлопнуть дверь…

— Саша!

— Что?

— Прекрати.

Он оставил небольшую щель. Смотря в его блестящий глаз и линии полуоткрытых, изогнутых в кривой усмешке губ, я мечтала утолить свою садистскую жажду и отхлестать его по щекам ещё раз. Но то была лишь невинная игра — я лишь оказалась без спросу прижатой любопытством мальчишки. Бельский пытался подразнить меня своим подростковым озорным теплом, словно хотел что-то выпутать, распознать по моим холодным реакциям.

Напрасно старался.

Саша вновь распахнул дверь. Он не смог долго со мной играться.

— Детский сад, — прошипела я.

— Сама ведёшь себя как девочка.

Мы спустились по первой лестнице вниз.

— Как девочка?

— Ага.

Мы быстро спускались по второй. Бельский столь легко перепрыгивал со ступени на ступень:

— Хрен поймёшь, о чём ты думаешь, — и на этой фразе он вновь ненадолго заткнулся, прочесывая пальцами белобрысые локоны назад. Замотал головой из стороны в сторону, встряхивая причёску, пока бежал вниз.

Мы вышли на крыльцо. В легкие тотчас просочился холодный ноябрьский воздух.

Находиться на улице было неприятно, слишком зябко. В десяти метрах от нас Андрей Лиманский, сидя на корточках у канализационного люка, с кем-то трындел по телефону. Он тоже курил сигарету, в ходе разговора то и дело посматривая в нашу сторону.

Легкие улыбки, изредка проступающие на его лице в те моменты, когда мы встречались взглядами, были адресованы собеседнику на той стороне провода.

К середине ноября мы с Андреем уже вышли на новый уровень взаимодоверия — без смущения практиковали общение в форме аккуратного стёба и незамысловатых шуточек. Но его личная жизнь до сей поры оставалась для меня прикрытой завесой тайны, вровень как и моя для него. По большему счету нам было по барабану друг на друга — ровно так же, как и большинству малознакомых людей в этом мире, периодически сталкивающихся по разным причинам. Но изредка мне казалось, что Лиманский мог о чём-то на мой счёт раздумывать — втихаря, только для себя самого, не смея ни с кем делиться собственными соображениями.

— Валера попросил твой номер, — снова повторил Бельский.

— Клёво.

— Австрия, ты такая странная… Так мне скидывать или нет?

Я обернулась на Сашу. Он затянулся сигаретой и в ходе вопроса открыл рот, оттягивая губу и пропуская дым, который тотчас заструился по всему его лицу вверх, окутывая хрустальной дымкой и нос, и серо-голубые глаза, которые даже не боялись, не жмурились.

— Как хочешь.

— Бог мой кот… Алиса, учись вовремя формулировать свои желания. Иначе рано или поздно загнёшься. Устанешь перед всеми оправдываться. Заколебёшься за всё себя винить.

В эти моменты лицо школьника-шакала приобретало настолько серьёзное и зацикленное на своей правоте выражение, что я разом теряла знание о цифрах, печатным шрифтом выведенных в наших паспортах на первой странице. Я сразу напрочь забывала о своих недавних подсчетах — например, о том, что когда я с гордостью шла на первую учебную линейку в черно-белой парадной форме и большим бантом на макушке, маленький Саша Бельский только-только совершал первые шаги и демонстративно агукал, таская в руках пустышки и пластмассовые улыбающиеся игрушки.

Я кривилась от одной только мысли о том, что малышня из средних классов времён моей старшей школы тоже повзрослела. Приходилось как-то с этим сживаться. Назло своим идиотским мечтаниям, я так и не смогла остаться вечно юной, не смогла воспитать в себе безупречный характер и реализовать каждый из своих многочисленных талантов.

Зная меня всего два месяца, Саша уже разрешал себе по-хозяйски распоряжаться моими эмоциями — видимо, он попросту не понимал, что озадачивал меня каждым своим действием, каждой недвусмысленной картавой фразочкой, каждым фокусом остроумия.

Проявления его подростковой самоуверенности сулили мне медленное, но постепенное разочарование в себе — я не поддавалась, однако было заметно, что разом за раз даю слабину. Потому что я пыталась сдерживаться. Возможно, не хотела быть придавленной чужой правотой. Говоря иначе, боялась показаться относительно недалекой в силу разницы наших с ним возрастов.

Легче было изображать безэмоциональный камень, мраморную статуэтку.

— Саша, мне плевать. Хочешь — кидай ему номер. Не хочешь — не кидай, — я ещё раз убедительно кивнула.

— Австрия, ну-ка стоп. Помнится мне, что ты точно не планировала с ним общаться.

— Я не говорю тебе о том, что хочу с ним общаться.

— Во-от, — он, подобно Андрюхе, уселся на корточки и, упираясь острым локтём на колено, продолжил осторожно докуривать сигарету, — тогда я вообще тебя не понимаю. Какой смысл в том, что я оставлю ему твои контакты? Если он тебе, как ты говоришь, не понравился…

И вновь внимательно посмотрел на меня, ожидая, какая затем последует реакция.

Реакции не последовало — к нам вовремя подошёл Андрей. Стоило только Лиманскому подсесть к Саше с правого боку, как интерес Бельского тут же прогорел. Они принялись дискутировать, докладывать друг другу о последних школьных новостях, говорили про Байду — Саша отчего-то не по-детски на него взъелся. Это несколько раздосадовало меня — резкая смена Сашкиных реакций, быстрое переключение его внимания с меня на своего друга. Его абсолютное безразличие к теме, что мы только что поднимали. Меня это задело, но я не подала виду и вернулась обратно в квартиру.

Ямайка меня потеряла. Я уселась на её кровати, пытаясь изобразить полную заинтересованность в новом для нас разговоре.

Лиманская, занятая копошением в учебных принадлежностях, описывала мне последнюю тему и перечисляла абсурдные моменты, понять которые она оказалась не в силах. Я лишь поддакивала. Мысли мои витали в астральных локациях, неподвластных взору ни Яны, ни кого-либо ещё. Я снова кружилась в головах людей из своего интересного списка, отрешённо отбивая пяткой в бежевом носке по деревянной ножке кровати.

В какой-то момент Яна выдвинула тумбочку, чтобы достать лекцию, а я, приблизившись к её столу в поисках своей чашки полуостывшего чая, заметила что-то знакомое…

Тотчас потянулась вперед, внимательно изучая содержимое ящика.

В глаза бросился оранжевый значок. «Поэт, забытый всеми». Где же я его видела?

— Это чей? — тут же схватив значок в руки, произнесла я.

— А, Сашка когда-то забыл.

А, ну да. Точно. Бельский крепил его на свои кеды…

Яна, занятая изучением своих лекций, даже не заметила, насколько быстро и ловко я спрятала значок в карман.

АЛИСА АПРЕЛОВА: «а если мне удалось раздобыть его вещь, это каким-то образом может повлиять на процесс ускорения?»

ДЕКСТЕН ФАЛЬКОВСКИ: «Чью вещь? Каким образом? Какой процесс ускорения?»

АЛИСА АПРЕЛОВА: «ладно, я написала херню. забей»

ДЕКСТЕН ФАЛЬКОВСКИ: «Алиса такая смешная…»

ДЕКСТЕН ФАЛЬКОВСКИ: «Шучу. Я понял. Попробуй поверить в это. Поверь в ускорение, но не циклись»

— Сейчас, кстати говоря, я вас и познакомлю, — произнесла Ямайка.

Половину ее рассказа я благополучно прослушала, пока переписывалась с Дегтярёвым.

— С кем?

— Ева должна прийти.

Ох, ё-маё. Только знакомства с Евой Беркут сейчас мне и не хватало.

Приглушив остатки чая, я медленно начала придумывать аргумент, чтобы как можно скорее покинуть квартиру Лиманских.

Вернулась в зал. Я знала, что Бельский с Андреем уже зашли и в этот момент рубились в приставку в его комнате — я это слышала по их смешкам, абсурдным возгласам, обсуждениям каких-то идиотских шуточек по ту сторону стены.

По кой черт я вообще задалась этой нездоровой идеей? Соваться в жизнь абсолютно чужих для меня людей. Думаю, Лиманская до сей поры воспринимала меня лишь как приятельницу-сокурсницу, с которой можно было делиться повседневными мыслишками и вместе корпеть над заданиями. Несмотря на периодические прогулы, мы обе продолжали числиться в списке главных умников на весь поток, не считая вездесущую старосту Олю Меркулову, а также короля знаний — чернокнижника Декстена.

Но на самом-то деле Ямайка и понятия не имела, о чём я думала и что чувствовала.

Я была так раздосадована, наблюдая за чужой смелостью — люди с легкостью придерживались своих желаний, не боясь проявлять интерес. А я вечно пасовала. Всегда ждала первого шага, оставшись в тени, но в доступном для обзора месте.

Обстоятельства очень часто складывались в выгодном для меня положении — не приходилось прикладывать больших усилий, чтобы привлечь внимание. Но я всегда пасовала. Когда судьба сама плыла ко мне в руку, я отстегала её, отбивала тыльной стороной ладони. Возможно, грезила о проявлении чужой настойчивости. Мне нравилось оставаться строптивой. Тайна моих истинных чувств и размышлений была неподвластна ни единой душе.

Я вернулась в коридор, сняла с крючка куртку. Хотела исчезнуть незаметно.

Не вышло.

— Али-ис, а ты когда мне ответишь? — раздался звонкий голос из соседней комнаты.

Проклятье. Пришлось повесить куртку обратно. Я замялась.

Дверь в комнату Андрея была чуть приоткрыта, и я наклонилась в сторону, чтобы проверить. К моему удивлению, Саша делал то же самое — он тоже заглядывал через дверь, наблюдая за моей персоной, напряжённо шатающейся из стороны в сторону в коридоре.

— На что?

— Номер Валерке скидывать?

— Уже сказала! Как хочешь, — буркнула я и вновь уцепилась за рукав куртки.

Обдумывала возникнувшую в голове мысль в течение нескольких следующих мгновений. Ладно, фигушки. Мне всё-таки захотелось заглянуть к ним в комнату. Проверить, что они там делают.

Три. Два. Раз.

Направилась в комнату Андрея. Бельский что-то рассматривал в телефоне, расслабленно облокотившись на спинку дивана и погрузившись в раздумия.

— Делай что хочешь, — полушёпотом повторила я, когда зашла.

Сначала Аргентина раскрыл рот — глаза его всё еще не отрывались от экрана смартфона — затем медленно перевел взгляд на меня и уже теперь спокойно спросил:

— Правда? Ты разрешаешь?

Я закатила глаза и хотела было врезаться кулаком в дверной косяк.

Ладно. Всё равно этот болван ни черта не поймёт.

— А где Андрей? — попыталась пропустить его вопрос мимо ушей.

— Он сейчас вернётся, — таким же хриплым полушёпотом лениво произнёс Бельский.

Я зависла в дверном проёме. Как же раздражало… Саша заблокировал экран телефона и картинно откинул голову назад. И опять посмотрел на меня.

— Что с тобой не так?

— Всё в порядке.

— Ты разозлилась? Брось, если я тебя напрягаю… — он опустил ладонь на колено и пару раз пробарабанил по ней длинными пальцами.

Мне нужно было что-то ответить. Но я не хотела сближения. Не собиралась из себя вон выворачиваться, чтобы вновь подпитать его пафосное самолюбие льстящими мыслишками.

— Не вспоминай, пожалуйста, всякую фигню, которую я могла случайно сказать.

О чёрт. Как ужасно это прозвучало.

— А, вот из-за чего ты… — и он ненадолго замолчал, всматриваясь в потолок, словно не зная, как продолжить.

— Ага. Оно самое.

Выдохнула.

— А ты мне что?

Сука. Я с полным негодованием уставилась на него.

— В каком смысле?

— Предположим, я перестану вспоминать об этом. А ты мне за это что?

— Прекрати.

Он никогда не терял самообладания. И продолжал, чувствуя своё ко мне расположение, трепаться о всякой фигне, наблюдая за моим недоуменным выражением лица. Его вставляло.

Я чувствовала себя такой прозрачной в те моменты, когда он смотрел на меня. Будто бы, не зная меня, он уже предполагал в своей голове очевидные вещи, касательные моего к нему отношения. И это смущало ещё больше.

— Как только родишь интересный вариант — свиснешь, — и он вновь разблокировал экран мобильника, чтобы что-то проверить.

— Иди к черту. Я не собираюсь.

— Тогда я предпочту об этом вспоминать, — добавил он ещё тише, сосредоточенно набирая текст на телефоне.

— Прекрати вести себя как болван. По кой черт тебе об этом вспоминать, если…

— Если что? — он всё ещё смотрел в экран телефона, не обрывая дискуссию со мной.

— Всё, замяли, — я недовольно прыснула.

Бельский обладал удивительным свойством меняться по щелчку пальцев. В те моменты, когда он стебался невпопад, я напрочь забывала о том, что он способен быть другим.

И каждый раз, когда он вновь включал серьёзного парня, внимательно смотрящего в мои глаза и тонко подмечающего любопытные факты, я начинала понимать для себя гораздо больше.

Я без особых угрызений совести принялась нахально рассматривать его — обнажённые локти, матовая кожа цвета парного молока, белые паутинки выступающих вен, запястья, выразительные ключицы — все эти соблазнительные места, строгие очертания юного мальчишеского тела. Периодически я любовалась этими же местами, приближая снимки Никиты Малаева перед сном. Взмах ресниц — и Бельский вновь читает новости в телефоне, новый взмах — уголки губ приподнимаются в улыбке, когда он натыкается на посты, не оставляющие его равнодушным. Безусловно, он знал себе цену — знал, за что цепляются взгляды девушек, когда они в том же порядке принимаются рассматривать его — плавно, задерживаясь вниманием на тех или иных частях тела. Он же тысячу раз рассматривал себя в зеркале — думаю, и сам понимал, что к чему.

И оттого мне захотелось проявить к нему как можно больше строптивости — не подпускать к себе, не дарить ему свои спонтанные мысли, а на виду — испытывать как можно больше брезгливости и безразличия.

В дверь постучали. Скорей всего, это была Ева.

Яна вышла в коридор — принялась открывать дверь. Вместе с ней я зависла на пороге, встречая новую гостью.

Беркут вошла в квартиру.

— Это Ева. Я вас не знакомила, кажется, — произнесла Лиманская, придерживая бежевый рюкзачок Беркут в тот момент, пока та расстегивала сапоги.

В день первой встречи с Евой пару месяцев тому назад я разглядела лишь мутный силуэт, очень быстро промелькнувший за моей спиной, исчезнувший в пределах Сашкиного подъезда. Сегодня я смогла разглядеть её гораздо ближе — это была миниатюрная девушка с красивыми карими глазами. Её стриженные по плечи темные волосы будто бы от природы были такими непокорными — густыми, пушистыми. Отросшую чёлку она делила на две части и заправляя локоны за уши. На губах Евы выделялась матовая, естественного оттенка помада. Серебряный браслетик тоненькой паутинкой цепей обрамлял худощавое запястье.

— Беркут — это фамилия? — спросила я, сразу же смутившись того, с каким радушием прозвучала моя фраза.

Ответив взаимной улыбкой, Ева кивнула.

— А это — Алиса, — закончила за нас Ямайка.

— Алиса из страны чудес?

— Да, та самая, — произнесла я, а следом тут же обернулась на Лиманскую, — я скоро домой, побуду с вами ещё минут десять.

— Ян, а ты знаешь, кого я сейчас встретила? Давай, угадай, не мешаю… — случайно перебив меня, Беркут принялась накалять интерес Ямайки, избавляясь от верхней одежды и попутно упоминая о каких-то персонажах, их общих знакомых.

На первый взгляд Ева показалась мне очень приятной девочкой. С необычайной легкостью держалась в общении с нами — ни разу не начала заикаться, подбирая нужные слова. От Беркут нежно пахло чем-то мятным — запах, напоминающий ванильный сироп. И, в целом, чем больше я замечала в ней на протяжении этих десяти минут, тем больше для себя понимала. Хотелось оказать респект выбору Бельского — у него был вкус, однозначно.

На тот момент я почему-то превратилась в лучшую версию себя — всё пыталась показаться неимоверно вежливой и теплой, остаться в памяти Евы хорошим собеседником. Ловила её фразы и усиленно принималась поддерживать разговор, не теряясь и не рассредотачиваясь по мелочам. Пыталась не уйти в себя раньше положенного времени — к слову, при других обстоятельствах я бы уже давно погрязла в собственных размышлениях, потеряв интерес к дискуссии.

Вероятнее всего, Бельский захотел бы узнать, как она меня восприняла, ведь если бы я проявила хотя бы малейший тон неприязни, он тотчас же бы что-то заподозрил. И вновь подловил бы себя на приятной, льстящей ему мысли. По этой причине я старалась ни в коем разе не дать ей почувствовать, будто бы в отношении неё я могла быть настроена предвзято.

Все эти десять минут я испытывала негодование. Боялась стать случайным свидетелем того, как довольный Саша забежит к нам в кухню, встречая свою девушку. Как он будет обнимать её. Я боялась увидеть, как он может проявлять к ней заботу, нежность — кажется, именно эти вещи можно невооруженным взглядом залицезреть и прочувствовать, когда ты смотришь на влюблённую парочку.

На часах была половина восьмого в тот момент, когда я выскочила из подъезда Лиманских. Меня никто не провожал — я постаралась уйти незамеченной.

Так хотелось исчезнуть.

Возле крайней пятиэтажки у сараек застыл невысокий парень среднего телосложения, лет на пять меня моложе. В ту секунду, когда я проходила мимо, он оказался примерно в двух-трех метрах от меня. Он курил — это меня и привлекло.