Пятёрочник. pov Саша (1/2)

Егор Байдавлетов, ухмыльнувшись, подпирает спиной дверь с внутренней стороны. За стеной скопилась небольшая кучка просящихся в санузел школьников. Я крепко держу за шкирку Щелкунова, который брыкается и не хочет подчиняться. Несколько секунд назад я уже шлепнул его лицом по раковине. Поцарапал Щелкунову нос. Андрюха Лиманский, усевшись на пол и упершись на одно колено локтём, просто молчит и наблюдает, периодически закатывая глаза в ответ на каждое тупое бормотание Щелкуна.

— Я предупреждал тебя несколько раз, — медленно произношу, пытаясь вставлять четкие ударения в каждое слово, — и ты, как я теперь знаю, нихера не понял.

— Да понял я, — мямлит Щелкунов.

— Да всади ты ему ещё раз! — пищит за моей спиной Егор, словно провоцируя.

— Тебе было сказано, что нас нельзя палить? Отвечай, было или нет? — рука в напряжении сама собой начинает дёргаться, а уже потом я осознанно встряхиваю его за волосы.

— Ну было.

— Лиманский предупреждал тебя?

— Пред… предупреждал.

— Байда предупреждал тебя?

— Да он-то нет, — Щелкунов кивает трусливо, но достаточно убедительно.

— Да он пиздит, я подходил к нему! — кричит Байдавлетов. — Я его предупреждал! За пиздёж надо отвечать, всади ты ему ещё раз! — сосунок принимается пищать пуще прежнего, буквально мне в затылок.

Оуф… Еле прихожу в себя, дабы не встать и не вжать Егора в стену. Кретин.

В первую секунду почти решаюсь вместо Щелкуна отвесить ему, но, благо, вовремя успеваю взять себя в руки — всё равно у Егора мозгов не прибавится.

Сосредотачиваюсь, снова переключаясь на последнего.

— А я предупреждал тебя?

— Ну да, — кивает Щелкун.

— Я, сука, спокойно подходил к тебе. Я тебе говорил. Так какого хуя наша класснуха узнала об этом? Какого хуя все узнали?

— Я не говорил ничего! — в этот момент Щелкун вырывается из моих рук, а затем, испугавшись, прижимается к стене вплотную.

— Никто кроме тебя сюда не заходил, братишка. Соответственно, свидетелей не было.

— Да я не знаю! Да вы хотя бы посмотрите вон туда! — Щелкунов указывает бледным трясущимся пальцем в угол стены напротив туалетных кабинок.

— Куда? — поддаюсь я.

— Не смотри никуда, он сейчас отвлечет наше внимание и съебёт отсюда, — доносится наконец от Лиманского.

Я делаю шаг вперед. Я вхожу в следующее помещение, к толчкам, спрятанным в голубых кабинках. Я уже давно без проблем отличаю лжецов от тех, кто даже не пытается соврать. И что бы там не утверждали Егор с Андрюхой, Щелкун более адекватный, чем кажется.

Перемещая взгляд на стену, замечаю в ней круглую дыру диаметром сантиметров в двадцать. Почти у потолка. Она застеклённая. Стекло прозрачное. Почему я сразу не заметил? Обычно такие дырки заклеены защитной светонепроницаемой плёнкой.

Школьники по ту сторону начинают громче долбить Байдавлетову в спину.

— Чё, народ? Беситесь, да? Ссыте себе в штаны, хули! — глупо смеётся Егор, сильнее упираясь на дверь и стуча по ней ладонью, задавая ритм шуму ничего не понимающих учеников.

— Егор, заткнись, — строго шепчу.

Он, поймав мой пристальный взгляд, сглатывает. А потом хихикает себе под нос, словно стал таким серьезным не от того, что испугался, а по приколу. Видимо, чтобы рассмешить. Меня, Лиманского. И Щелкуна, видимо, тоже. Дебил.

— Ладно, мы всё выясним. Но если окажется, что об этом донёс ты или кто-то из твоих дружков — тебе пизда, — говорю Щелкунову глаза в глаза, не моргая.

Лиманский, почуяв, что мы заканчиваем, резко встаёт, потирает ладони и небрежно сует руки в карманы. Я оборачиваюсь на Егора и тихо произношу:

— Сваливаем.

Байдавлетов кивает, считает до трёх и мигом отбегает в сторону. Школьник, который в эту же секунду давил на дверь снаружи, по инерции вваливается в тубзалет и падает на пол.

— Ооооо, лооох! — с истерическим смехом орёт Байдавлетов.

— Байда, сука! — хватаю его за рукав куртки, как только пролетаю мимо. — Иди уже вперед.

Егор сутулится, кивает и проскакивает дальше. Я, обернувшись, бросаю прощальный взгляд в сторону оставшегося напротив кабинок Щелкунова. Следом встречаю спокойный взгляд Лиманского. Андрюха кивает мне так, словно прочёл мои мысли.

Мы выходим, по пути разгребая толпу школьников. Я двигаюсь быстрее обычного. Напряжение внутри меня усиливается с каждым шагом, так как мы приближаемся к дверям класснухи.

Я на полном выдохе прохожу мимо, не заглядывая в кабинет. Не хватает сил добавить в легкие воздуха. Начинаю кашлять. Вдыхаю. И ещё. И ещё чуть больше. В глазах какого-то хера начинает темнеть. Как хочется перекурить, блять…

Байда идёт чуть позади, и я успеваю очень тихо бросить Андрею пару слов:

— Как же он задрал…

— Я понимаю.

Кстати, речь не про Щелкуна, и Лиманский трезво это осознаёт.

А сейчас ещё подробнее.

Пару недель назад мы собирались в том же туалете. Базарили, рассказывали, как провели каникулы. Делились самыми пиздатыми и откровенно хуёвыми новостями. Это был перерыв между третьим и четвертым уроками. Самая длинная перемена. Двадцать минут.

Егор Байдавлетов, мой главный кореш прошлых лет и горячо любимая непоседа, рассказывал какую-то неебически интересную историю, а на кульминации подошёл ко мне ближе, запрыгнул на подоконник рядом и полез в карман. Секунда — и он подкурил сигарету.

Я ему сказал, что здесь нельзя курить. Ну бля, не по правилам. Он начал заебывать меня с больной темой. Говорит: «каким ты был в свои двенадцать — таким паинькой и остался». Начал на понт меня брать. А меня это пиздец как завело.

Припоминать друзьям их ошибки и заёбы детства — это самая отвратительная и желчная вещь. Это как тыкать разумного человека в лужу, которую он напрудил в младенчестве. Человек меняется, человек учится на своих ошибках, а Байда нихера не понимает. И я, не срываясь на него по теплоте душевной, начинаю спокойно разжёвывать, дабы Егор опомнился, прокрутил в мозгах эту ебаную деталь и наконец-то всё понял.

Я в очередной раз сказал ему, что старый Сашенька исчез. Я никогда его не вспомню, это же очевидно. Разве кто-то может вспомнить свои мысли в двенадцатилетнем возрасте? Кто-то может с лёгкостью перечислить мотивы собственного поведения в детстве?

Тот Сашенька никогда не вернется. Теперь пришёл Александр. И он, слава чертям, уже не покинет мою обитель. И я всё это вновь разжёвывал, сам не заметив, что тоже потянулся за своей пачкой. Лиманский тоже присоединился. С нами была ещё парочка знакомых.

И мы сидели, курили впятером. И тут Щелкун, сука, прибежал и затрясся, словно сейчас обоссытся. Пробежал в туалет, нихуя не заметив. Потом всё-таки остановился возле кабинок и на меня посмотрел. Увидел.

Я, поперхнувшись, сразу же спрыгнул с подоконника и подошёл к нему. Припугнул, что если расскажет кому — ему пизда. Щелкунов ошарашенно кивнул, а-ля на всё согласен, лишь бы не трогали. Убежал.

Я срочно всех попросил прикрыть лавочку и бычки в унитаз смыть. Благо — у одного из пацанов нашёлся дезик. Мы по одному вынырнули из помещения, последний всё забрызгал этим липовым освежителем. И всё. И ничего не было.

Но кто-то, сука, донёс. И это вполне естественно, что первым делом мы подумали на Щелкуна.

* * *

Мы с Лиманским сидим на бетонных перегородках возле запасного выхода из школы. Байдавлетов затерялся в толпе. Он, вероятнее всего, понял, что нам с Андрюхой надо одним перетереть.

Так странно, что я напрягаюсь по поводу курева в туалете и до сих пор ломаю голову из-за того чёртового дня, а сейчас просто так сижу и втягиваю дым прямо при входе.

— Нам ничего не будет, — произносит Лиманский.

— Ну да. Только, на минуточку, сегодня будет разговор. Класснуха же намекнула.

— С нами просто проведут нравоучительную беседу. И то, если ей удастся доказать.

— Хуй бы там побрал. А если директору сообщат?

— Не сообщат. Тогда пизда настанет класснухе. Не уследила.

— Да с чего бы ей пизда? Мы в десятом, алло. Мы не пятиклассники.

— Самый наихудший вариант — социальный педагог.

Мы курим, я перебираю пальцами попавшиеся под руку камушки. На языке терпкий вкус сигареты. Известняк сырой после дождя. Хочется погрызть мела.

— Но Байдавлетов, сука, только хуже делает.

— Если честно… — начинаю вдруг я, осознав, что Лиманский поднял вполне важную для меня сейчас тему.

— Ну?

— Хочу его отшить. Заебал.

— А сможешь ли?

— Бля, вот и хрен-то в том. Сколько лет мы корешимся? Уже года четыре будет. Наверное, стоит перетереть с ним нормально. Только вот… Бля, я не знаю. Такое чувство, что мы взрослеем, а вот он — нет. Такое чувство, бля, что ему не шестнадцать, а лет десять, сука… Как бы ты поступил?

— Отстранился нахуй. Чтобы больше не впутываться в эти глупые ситуации.

Лиманский скидывает бычок за ту сторону, в холодные кленовые листья. Я чувствую тремор рук. Похожий испытывал сегодня, когда держал Щелкуна. Не понимаю, в чем ебаная причина.

— Ты прав.

— Ну, — отзывается Лиманский.

Снова пошёл дождь. Мы спрыгиваем вниз и перемещаемся в школу.

* * *

Пиздец начинается сразу после шестого. Был как раз урок алгебры. Звонок. Ученики поспешно готовятся сбежать. Я уже держу сумку наготове. Вещи были запиханы ещё минут за пять до конца.

— Лиманский, Байдавлетов, Бельский! Подойдите сюда.

Сука.

Когда все испаряются и класс пустеет, Галина Сергеевна начинает:

— Присаживайтесь, пожалуйста, за первые парты.

Мы угрюмо киваем и опускаем задницы за парту перед ней. Байдавлетов, струсив, прячется за нашими спинами. Он прыгает за вторую.

— Егор, ты хорошо расслышал?

— Да, Галина Сергеевна, — покорно отвечает Байдавлетов. Он сползает и садится за первую на втором ряду.

Неловкое молчание. Я вижу, как она готовится с нами заговорить. Собирается с мыслями.

— Ребят, вы понимаете, что курение в школах запрещено?

— Да, конечно, — отвечаем почти в унисон.

— До меня дошла информация о том, что вы периодически курите в туалете. Это правда?

— Нет, — сразу отвечаю.

Периодически? Хуя себе заявление.

— Это ложь, — подтверждает мои слова Байдавлетов.

Лиманский молчит.

Дальше начинается какая-то мантра, которая заставляет меня почти отрубиться. Курение — вещь плохая. Люди, практикующие ежедневное курение, плохо заканчивают. Зависимость возникает на всю жизнь. Проблемы с дыхательной системой. Рак лёгких. Галина Сергеевна сдаётся практически сразу же. Я думал, всё будет куда серьезнее. Правильно Лиманский подметил. Нужно чаще прислушиваться к его словам.

Класснуха заканчивает и готовится нас отпустить. Напоследок предупреждает, что в следующий раз позвонит родакам. Или сразу пойдет к директору.

Мы поднимаем задницы, заливаем смущёнными взглядами пол, и тут она произносит:

— Ну ладно Бельский. Ладно Байдавлетов. С ними уже всё понятно. Андрей — вот от тебя я никак не ожидала. Ты ведь хороший парень. Ты ведь почти отличник.

— Это вряд ли, — скромно отвечает Лиманский.

— А я сравнивала твои оценки за предыдущие года… Не бери пример с друзей. У тебя светлая голова и трезвый ум, Андрей.

Лиманский вновь кивает. А я не могу перебороть ебаное чувство, которое на секунду режет все внутренние органы.

Я первым убегаю из класса. Я не дожидаюсь Байду и Андрюху.

* * *

Я бегу из школы по направлению к первому жилому кварталу. Спускаюсь от него в маленький овражек и ступаю на еле протоптанную тропку — по этому пути в разы быстрее добежать до проезжей части, за которой…

Стоп. Останавливаюсь. Понимаю, что дерьмово поступил. Дебил, демонстративно погнавшийся сам от себя.

От досады плюю себе под кроссы. Разворачиваюсь и поднимаюсь обратно — только по другой тропинке. На этом пути мне всегда встречается старая добрая лавочка.

Вот же она.

Присаживаюсь на неё и закуриваю. Смотрю теперь вниз на практически забытые места, где я изредка появлялся, будучи ещё в начальной школе. Вдалеке замечаю бывшую библиотеку, а следом за ней — тот самый магазин текстиля, в который меня периодически затаскивала мать, забивая на то, что я совсем не горю желанием томиться с ней у прилавков и в очередях. Помню это, поскольку больше любил библиотеки и просил оставлять меня там, на что получал отказ за отказом: «маленький ещё, потеряешься».

Хотя… В магазинах текстиля тоже была одна прикольная штука — трехметровые шторы, в целые ряды свисающие с потолка. Можно было убегать от матери и заматываться в них, кружась вокруг своей оси, а затем получать оплеуху и от матери, и от продавцов. Блять, вспоминаю сейчас об этом, смеюсь, кашляю и давлюсь дымом.

Наблюдаю снова. За магазином расстилаются всё те же заросли, чуть дальше перетекающие в болото — кстати, это почти не заметно на глаз. Отсюда уже не видно, но за болотистой местностью всё еще должно находиться одно интересное местечко.

Пять лет назад я впервые пробрался туда. Пять ли? Может, лет шесть. Может, мне было десять. Может, я был не один… Может…

В очередной раз меня охватывает то ли испуг, то ли ненависть. Но к чему или к кому — я просто не могу разобрать. Я не могу осознать причины, из-за чего руки в очередной раз начинают трястись. А в голову вливаются странные воспоминания — словно и не мои они вовсе.

«Влад легонько пихает меня в плечо:

— Саш, они ведь дураки. Самые настоящие. А у нас голова на плечах есть.

— Может быть…

— Пусть что угодно говорят и что угодно делают — не верь их словам. Ты не лузер.

— А кто же?

— Ты пятёрочник, Саш. И у тебя всё будет хорошо. То, что мы не дружим ни с кем в школе — это не главное. Мне мама так объясняет.

— А мне папа так говорит.

— Ну вот. Ты просто не слушай этих мальчиков. Они если плохие слова говорят или плюются — ты мимо проходи. Как будто не услышал. Это мне бабушка так говорит.

— А у меня нет бабушки.