Глава двадцатая (1/1)
Как они оказались в больнице, Вовка не помнил.Когда он пришел в себя, рядом с ним сидела мама и тихо плакала, прижимая к губам носовой платок, чтобы заглушить всхлипы. Палата была двухместная, но кроме них двоих никого больше не было.— Мам... — голос был сиплый, нещадно болел бок, во рту чувствовался привкус крови, голова была забинтована.— У тебя сотрясение, — тихо сказала мама, — гематомы по всему телу. И два зуба выбили, — по щекам ее снова заскользили слезы. — Вовочка, да кто же? Да как же так, маленький мой! — она плакала, уже не сдерживаясь, громко всхлипывая, гладила его по лицу, сжимала руки.— Мам, — с трудом выдавил Вовка, перебивая, — а Ромка?Лицо матери стало отчужденным и злым.— Жив он, что с ним сделается! На этом же этаже лежит.— Как он?— Тебе какая разница?! — вскинулась мать. — Мало он тебе бед принес?
— Он ни при чем, ма.— А кто причем? Кто причем, я тебя спрашиваю? Все было нормальным, пока ты с ним не подружился! Да ты знаешь, что о вас говорят?!— Знаю.Мать замолчала резко, словно саму себя оборвав на полуслове, и внимательно посмотрела на сына:— Вов? — она смотрела на него вопросительно.-Я не знаю, что именно тебе говорили... — он прикрыл глаза, будто собираясь с силами. — Но я... кажется, я люблю его... — и замер, сжавшись, но твердо глядя в глаза матери.Мать ахнула и осела на стул, снова прижав платок к губам, глядя неверяще. Потом резко выскочила из палаты.
*****Через медсестру Вовка узнал о состоянии друга.
Гематомы, ссадины, ушибы... Правая рука представляла собой кровавое месиво. Сломано два пальца, вывих запястного сустава, открытые раны.
Ему специально изуродовали руку. Знали, что для него самое ценное. Пока пальцы не срастутся, рисовать он не сможет. Но даже когда срастутся, прежняя подвижность к ним может уже не вернуться.Когда Вовка на второй или третий день — он уже не помнил точно — попытался навестить друга, на пороге палаты он столкнулся с его матерью. Она преградила ему путь, загородив проем и резко захлопнула дверь. Потухшие, заплаканные глаза, какое-то серое, бесцветное лицо и решимость во взгляде:— Бога побойся, — тихо и яростно сказала она, — если на него плевать! Оставь его в покое, слышишь? Ты же ему жизнь ломаешь! Возможно, уже сломал... Ты хоть представляешь, что с ним будет, если он не сможет рисовать?! -горько спросила она. — Рисование — его жизнь!..По щеке ее заскользили слезинки, но женщина словно не замечала их:— Уходи, слышишь? Уходи! Он не спрашивал о тебе. Не вороши былое. Мы уедем, скоро, скоро уедем, а ты будешь жить как раньше и все-все забудешь... Только сейчас уходи, не до тебя ему.