Лучший город в мире (1/1)

Удачный издалека совсем не похож на Баккип. И на Калсиду больше не похож?— с тех самых пор, как его защитила прекрасная сине-серебряная драконица, о которой с таким восторгом рассказывали матросы и якобы очевидцы, что и мне в душу пробралась смутная тоска по той, кого я никогда не видел. Я никогда не видел Джамелию, но, думаю, он немного похож на нее: ведь его основатели приплыли оттуда, неугодные Жемчужному Трону преступники и их жены и дети. Но одновременно он другой: не такой пышный и вычурный, но все равно живой, удивительный и экзотический. Двор Шести Герцогств лишь отдаленно может напомнить все богатства, что хранятся на полках местных торговцев! Светящийся металл, что они зовут джидзином, разные древние реликвии Старших, обычные резные поделки, пестрые ткани… От этого богатства красок, что я рисовал перед внутренним взором, слушая рассказы, у меня, по правде говоря, зарябило в глазах, и я даже растерялся: как, я, бывший раб, слуга ничтожного аристократа из Герцогств, которому вдруг помог счастливый случай в лице лорда Голдена, смог оказаться в городе, где любой мало-мальски ловкий и расторопный человек сможет найти себе место? Признаюсь, я считаю себя лучше большинства: не каждому в жизни удается выкупить свою свободу у калсидийского рабовладельца, не превратившись за это время в седого старика или калеку. Я рассеянно коснулся кончиком пальца своей серьги свободы. Это для меня величайшая драгоценность, и я не продам ее, даже если мне посулят живой корабль. Единственное, что мне осталось от матери. Как могу я расстаться с ней?Я вгляделся в маячащие в утренней дымке силуэты кораблей. Я не мог разглядеть, какие же из них?— те самые знаменитые разумные корабли, принадлежащие купеческим семьям, чьи корни уходят далеко в прошлое города. Как и не смог я понять, как отношусь к этому чуду. Корабли ведь… живые. Владеть ими?— все равно как рабами, разве не так? И одновременно они не могут плавать самостоятельно. Так что же они на самом деле? Кто-то сказал, что они нерожденные драконы, и эта Тинталья, последняя в своем роду, теперь запретила использовать диводрево. Даже если слухи, что мне попались, правда?— разве вернет это ее убитых родичей? Едва ли. К тому же, говорят, ей удалось отыскать змей и вывести новое поколение драконов… Вот только не таких прекрасных и сильных, как она. Не то случилось все слишком поздно, не то виноват изменившийся климат?— по правде говоря, я не знаю. Истории о драконах и Элдерлингах до сих пор кажутся мне сказками, которые имеют слабое отношение к действительности и совсем никакое?— ко мне лично. Я готов верить в крылатую Тинталью, но думать только о ней и ее неудачном выводке мне смысла нет. Драконы меня из нищеты не вытащат. Мое сердце вдруг заколотилось сильнее: огромный корабль шевельнулся, и я с восторгом признал в нем Совершенного, безумного корабля в прошлом, а ныне?— гордость его новой семьи, которой его продали отчаявшиеся Ладлаки. Я оперся о поручни, сжимая дерево до белеющих костяшек: так мне хотелось разглядеть живой корабль, пожалуй, один из самых знаменитых в последнее время. Все мои мысли разом улетучились: все, о чем я мог думать, так это о том, что передо мной самая настоящая легенда, чудо сродни Верити-дракону или Элдерлингам.—?Что, парень, на корабли любуешься? —?подошедший ко мне матрос усмехнулся криво, сплевывая за борт чуть подкрашенную кровью слюну. По моей спине пробежал холодок: это же циндин, отрава не хуже джамелийского дыма. —?Только ты туда попасть не надейся, туда и бравых моряков вроде нас не берут, вот и плаваем на корыте этом.—?Я и не хочу туда попасть,?— ответил я, борясь с искушением указать ему, что, будь я капитаном, то и на такое корыто бы его не взял: зависимого от циндина, дешевого пойла и шлюх мужика, чьи руки чересчур часто начинают дрожать к середине плавания.—?Ты мне не ври,?— щербато улыбнулся он. —?Все рабы вроде тебя мечтают о Совершенном или Офелии, а работают грузчиками в порту, знаешь ли. А ты там недолго протянешь. —?Он окинул меня презрительным взглядом, задержавшись на татуировке на щеке, как делают многие. —?Слабачок.Я промолчал, отвернувшись от него, чтобы не видеть наглого самодовольства на его лице: он, полное ничтожество, раб пороков и низких страстей, считает себя выше меня лишь потому, что родился свободным, лишь потому, что ему повезло чуть больше, чем мне. Они поставили волю случая выше человека, и теперь могут вымещать всю свою злость и чувство обделенности (а такие они, оскорбляющие, и есть, завистливые, бесталанные, жадные до чужого добра, потому что своего у них ничего нет) на мне, едва заметив на моем лице рисунок. Хуже может быть только расписным, пожалуй, но многие из них носят свои метки с такой мрачной гордостью, что меня дрожью пробирает: вот она, сила, что не позволила этим титанам сломаться под калсидийским гнетом. И что же они получили? Большинство?— лишь тяжкую работу в доках, и эта доля ненамного не лучше той, от которой они освободились. Иные стали пиратами, и лишь единицы выбились в люди. Мне стало страшно: неужели моя полоса везения окажется слишком короткой, чтобы я смог избежать тяжелой работы, что никогда не была мне по плечу? Я с возросшим отвращением отметил краем глаза, как матрос языком перекатил комочек ядовитого зелья, и не испытал ни малейшего огорчения, когда он наконец ушел. Лучше не разговаривать вообще, чем говорить с таким.С гораздо большим наслаждением я вслушивался в крики морских птиц, стаями реявших над нами, шум воды, скрип досок и канатов?— и только здесь резкие крики моряков, швартующих корабль, казались мне уместными. Они составляли неотъемлемую часть этого мира соленого бриза и горечи на губах, и без них не только корабль бы опустел?— весь Удачный стал бы скучным городом без людей, без души, без того самого различия, что сделало этот некогда затерянный на окраинах Чащоб уголок знаменитым на весь мир. Лучшей жемчужиной для короны любого правителя. Ведь это сюда по ядовитой реке плывут редчайшие сокровища, здесь по улицам бродят тени легенд и рождаются новые чудеса… Борт мягко стукнулся о причал, и мое сердце вдруг успокоилось, снова забилось ровно, точно только и ждало этого знака, что путешествие наконец-то закончено. Я уже без волнения слушал ругань моряков, топот и скрип, точно все их прошлое очарование вмиг пропало, стоило нам вернуться из загадочного моря на старую добрую землю, что все делает куда проще и обыденнее. Может, и я привыкну к джидзину и сокровищам Элдерлингов, перестану видеть в них все удивительное, принимая их лишь в качестве ценного товара? Я постарался не думать о том, что меня ждет в будущем. В конце концов, до этого момента еще нужно дожить: кто знает, примут ли меня эти знакомые лорда Голдена в качестве работника? Даже если и нет, я буду вечно благодарен этому человеку, кем бы он ни был. Я про него точно знаю лишь одно: он был первым, кто проявил ко мне участие. Первым, кто дал мне шанс, хотя он мог выбрать любого другого человека, у которого нет рисунка, кого-нибудь знатного или талантливого менестреля, они ведь везде в почете. Я не склонен думать, что он мог выделить меня просто потому, что ему в тот момент так захотелось: несмотря на свой блестящий фасад, тот человек, что говорил со мной, не был похож на поддающегося своим мимолетным прихотям дурака. Нет, на меня смотрел человек несомненно мудрый и понимающий: не знаю, как ему это удавалось, но он одним взглядом мне доказал, что он?— ?свой?, он перенес не меньше меня. Как? Не знаю. У него много лиц, как я успел убедиться. Может, когда-то и где-то страдал и он.Ты дома, Амертюм. Сотни голосов пели одну и ту же фразу, но все они отдавались сладкой симфонией в моих ушах. Дома, дома! Пожалуй, я испытывал радость: чувство, которое мне не очень знакомо, ведь я так редко сталкивался с ним в моей жизни. Первый раз?— когда я захлопнул за своей спиной дверь барака, где жил с десятками других несчастных невольников, и тогда в моем ухе покачивалась добытая тяжким трудом моей матери серьга свободы, за которую хозяин украл еще несколько лет моей жизни. Второй?— когда лорд Голден предложил мне отправиться сюда. И вот третий, будто бы магический момент моей жизни: я в Удачном, я счастлив. Не так, чтобы кричать или петь: я слишком спокоен для этого. Моя радость тихая, только для меня: то, что я не хочу делить ни с кем, чтобы они ничего не испортили своим видением. Я шел по причалу медленно, чуть щуря глаза, когда шаловливый ветер брызгал мне в лицо соленой водой. Во мне проснулась странная сентиментальность: я осознал, что больше этот момент не повторится, и теперь хотел его растянуть как можно сильнее, чтобы заполнить им как можно большую часть своей жизни. Одновременно я понимал, что я попросту сошел с корабля на землю Удачного: момент знаменательный, но едва ли настолько. И все же я шел медленно, с такой силой сжимая лямки мешка, что ногти впивались в ладони, оставляя на них белеющие полукруглые следы. Ты дома, Амертюм, ты дома.Удачный показался мне похожим на гудящий улей, полный трудолюбивых пчел. Всюду сновали люди: в порту это в основном были грузчики, усталые люди, у многих среди них я с острой жалостью заметил татуировки на лицах. Но меня поразило то, как многие из них продолжали шутить за работой, заливисто, от души смеяться над чем-нибудь, что сказал другой, точно они не надрывались, таская на себе тяжелые тюки и ящики. Конечно, среди них были и те, на чьих лицах читалось отвращение к этому труду: но таких недовольных среди освобожденных рабов оказалось гораздо меньше, чем я ожидал. Мое внимание привлекла девушка с перечеркнутым треугольником у самого носа. Она не была хрупкой?— скорее наоборот, рядом с ней я выглядел бы совершенным слабаком. Высокая, крепкая, со здоровым цветом лица, несмотря ни на что, она громко и звонко смеялась, стоя среди мужчин, что были на полголовы ниже ее и работали куда хуже, и ее темная небрежная коса развевалась на ветру. Не знаю, почему, но мне немедленно захотелось написать картину с ней: как сильная женщина стоит у волнующегося седого моря, и она свободна. Как бы я это передал? Быть может, дав ей в руки какое-нибудь оружие, вроде пики или копья, чтобы символизировать ее борьбу за свою независимость. Я вдруг заметил, что остановился и, точно дурак, смотрю на нее. Она это тоже заметила: к тому времени окружавшие ее рабочие разошлись по своим делам. Нельзя же постоять, поглазеть и пойти дальше: почему-то такой вариант развития событий меня очень смущал, точно посмотреть на девушку и пройти мимо?— заклеймить ее продажной девкой. Нервно сглотнув слюну, я приблизился к ней, неуверенно вглядываясь в ее оскаленный в усмешке веселый рот. Никакой враждебности в ее облике я не видел, хотя она на это имела полное право: уж я-то знаю, как тяжело смотреть на свободных людей без рисунка на лице. Она ведь вполне могла не заметить мою неяркую татуировку, состоящую из тонких линий: темно-зеленое стилизованное дерево без листьев, которое и не разглядишь издалека. Как насмешка. Издалека?— простой человек, вблизи?— презренный раб.—?Извини, пожалуйста,?— мой собственный голос показался мне очень тонким и звенящим от напряжения,?— ты не могла бы ответить на один вопрос, если ты не занята?—?Спрашивай, паренек, не торопись,?— по-девичьи хихикнула она, скрещивая сильные руки на груди. Я невольно проследил за этим жестом: наверняка, если бы ее хозяин во времена ее рабства вздумал ее продать, величал бы породистой кобылицей или чем-нибудь еще в этом роде.—?Тебе нравится работать в порту? —?неуверенно промямлил я, слишком поздно сообразив, что так и не придумал достойного вопроса.—?У меня это получается, и мне за это платят,?— она пожала плечами. —?Чего еще мне хотеть? Свой дом, как у купцов? Он мне и не нужен, не привыкли мы к роскоши.—?Но разве ты не хочешь работать кем-то повыше грузчика в порту? —?изумился я. То, что она мне сказала, шло вразрез с моими представлениями о справедливости.—?Выше залезешь, больнее падать будет,?— беззлобно возразила девушка.—?И поэтому ты остаешься на дне, где почти ничего не изменилось? —?я почти выкрикнул эти слова, не справившись со внезапно охватившим меня гневом.Она посмотрела на меня с неожиданной жалостью: в ее глазах, как прибой, всколыхнулась мудрость, которой, как я вдруг ясно увидел, мне достичь будет очень трудно, если не невозможно. Это осознание подействовало точно ведро холодной воды: я успокоился и только молча, отведя взгляд, ждал от нее каких-нибудь слов, что, быть может, открыли бы мне глаза.—?А ты так и не научился, да? —?с жалостью спросила она. —?Ты не умеешь довольствоваться своим, хочешь того, что было у других, а у тебя не было, и прикрываешь это ненавистью к работорговле?—?Я стремлюсь к тому, чего достоин,?— возразил я. —?И я действительно ненавижу работорговлю. Из-за нее умерла моя мать. Моим отцом был калсидийский ублюдок.—?Но тогда человек, родившийся у твоей матери, не был бы тобой,?— спокойно заметила девушка. —?Ты чересчур крепко застрял в этой куче дерьма, парень. Завязывай со своей ненавистью, вот мой совет, и тебе будет гораздо легче пробиться.—?А ты? Почему ты тогда не пробиваешься? —?растерялся я. Ее слова поражали меня, потому что я привык думать совсем по-другому и был уверен, что всем освобожденным рабам свойственны такие чувства. Получается, я ошибался все это время? Или все же неправа она?—?А я уже,?— просто сказала она. —?У меня есть все, что мне нужно, а без золотой кареты я как-то проживу, небось.—?Камена, подсоби! —?позвал ее с конца причала один из ее товарищей и она, улыбнувшись мне напоследок, побежала на зов, и черная коса развевалась за ее спиной, напоминая знамя. Она была босая, ее ступни огрубели от соли и неструганых досок, как и руки, а кожу выдубил морской ветер. Ее нельзя было назвать прекрасной девушкой или барышней, слишком уж мало нежности было в ее красоте. Она была как Эдда?— сильная женщина, чья простая, как хлеб, но столь драгоценная сущность заключена в ней самой и ценится гораздо больше томного образа надушенных красавиц, прячущих лица за веерами.Я вышел из гавани крайне озадаченный только что произошедшим разговором. Признавать неправым мне себя крайне не хотелось: но видеть эту Камену довольной своей жизнью, не пожираемую внутренним червем непрестанно тлеющего гнева… Я немного завидовал ей. Для нее все было просто: зная только физический труд, она продолжала заниматься им, получая за это деньги, могла жить так, как хотела, не считаясь с надсмотрщиками или хозяином, и единственное, что теперь могло быть плохо?— ее дешево оплачиваемая работа. Однако ей хватает для счастья, и это заставляло меня раз за разом возвращаться мыслями к этому короткому разговору, чтобы безуспешно пытаться понять, кто же из нас прав, едва обращая внимание на происходящее вокруг.А посмотреть было на что! С обеих сторон улицы пестрели заманчиво яркие вывески, а в витринах были выставлены самые лучшие товары, которые, конечно же, были не по карману любому, кто проходил мимо. Да и пользы от них бедняку не было бы: зачем в его пустом домишке, продуваемом всеми ветрами, металлическая статуэтка, светящаяся от прикосновений, и потому стоящая просто баснословных денег, или, скажем, сладкоголосый колокольчик из того же джидзина? В любой другой момент я не смог бы глаз отвести от этих волшебных безделушек: но мои мысли безраздельно заняла Камена и ее взгляд на жизнь. Были, конечно, лавки и попроще, где продавали специи или ткани: но и они манили к себе покупателей, раскладывая свои товары самым привлекательным способом. Даже если бы вдруг мне захотелось купить там что-то, я бы не смог: разумеется, они стоили гораздо дешевле сокровищ Элдерлингов, но, несмотря на оплаченный лордом Голденом проезд на корабле, денег у меня было не слишком много. На выживание хватало, но на изыски рассчитывать не приходилось, разве что эти знакомые джамелийца будут платить мне очень много, в чем я сомневался, ведь купцы, как ни крути, народ довольно прижимистый. Я с раздражением отмел мысли о деньгах. У меня еще будет время думать о них, а сейчас я мог себе позволить хоть пару минут полюбоваться городом чудес, открывшимся передо мной. Я с интересом вглядывался в лица людей, идущих мне навстречу: встречались там физиономии честные и открытые, были неприятные, были рассеянные, на которых лежал отблеск гения. Были и татуированные лица, отражавшие точно те же самые чувства, что и другие люди: одни были счастливы, другие?— печальны или злы. Мелькнула густая вуаль, и я едва не ахнул?— это был один из жителей Трехога, из тех, что так изменились, что прячут лица за плотными слоями ткани, чтобы не пугать других. Моряки их боялись, считая исчадиями зла, продавшимися злой магии ради богатств, и суеверно полагали встречу с ними дурной приметой: знаком, что сегодня отчаливать нельзя. Однако в Шести Герцогствах люди боятся наделенных Уитом, хотя они те же люди?— хотя они ничем не отличаются от них в своей сущности. Они просто лучше понимают природу, оказываются ближе к ней, сочувствуют и переживают. Жители Трехога, богатые и бедные?— те, кто делает Удачный центром торговли. Только благодаря им отыскались сокровища Элдерлингов, они находят эти редчайшие товары. Они такие же люди?— но за их спинами им плюют вслед, почитая за монстров. Я знаю, что это такое. Я не испытываю страха перед теми, кто немного другой внешне, но не растерял красоты души. Конечно, есть и среди них неприятные люди, как и среди тех, кого зовут ?нормальными?. Но грести всех под одну гребенку… Я вздохнул, провожая укутанную в одежду смутно угадывающуюся фигуру взглядом. Неужели и Удачный не идеален?Мне стали попадаться на глаза бедняки, выбивающиеся из сил лошади, ветшающие дома чуть в стороне от торговой улицы… Странно, что я не замечал их раньше. Наверное, восторг застилал мне глаза: как влюбленный приписывает своей даме сердца все существующие достоинства и не замечает ее недостатков, так и я в упор не желал замечать неприглядную сторону Удачного. Однако это естественно: для того, чтобы торговля процветала, должны работать люди. Одним везет, другим не очень… Мне показалось, что я задыхаюсь: опять одни трудятся ради других, гнут спину, чтобы кто-то мог купаться в роскоши. Казалось, калсидийское прошлое преследует меня, бежит по пятам, иногда отставая, но неизменно нападая на мой след раз за разом. В Шести Герцогствах хотя бы не было ни единого раба: я мог бы отправиться в Шокс, на границу с Калсидой, чтобы сражаться со своими недругами и призраками. Я бы научился держать в руках меч или лук, что угодно. Но я здесь, в городе, свободнее которого провозглашены только пираты, и несправедливость снова рядом, скаля на меня гнилые зубы.Я остановился у одной из витрин, чтобы перевести дыхание и успокоиться. Калсидийцы не гонятся за мной, все в порядке. Даже если бы мое освобождение было жестокой шуткой, она чересчур затянулась. Им бы просто не хватило терпения. Мой взгляд упал на бутылки, рядами стоявшие за стеклом: среди них знакомым янтарем светился абрикосовый бренди, точно такой же, что я разливал Голдену и Ношалансу в тот последний вечер, пока они играли в какую-то азартную игру. Я невольно улыбнулся этому воспоминанию. Неужели этот напиток для меня станет символом окончательного освобождения, как моя серьга? Я вдруг обнаружил желание зайти в магазин и купить эту бутылку, невзирая на цену?— а в том, что это чрезвычайно дорогое удовольствие, сомневаться не приходилось.—?Что, парень, на вино любуешься? —?поинтересовался кто-то за моей спиной, и по одному его голосу я догадался, что этот человек богат, ни в чем себе не отказывает, эдакий холеный купец, привыкший получать все, что пожелает.Я оглянулся; чутье не подвело меня. На лице стоявшего рядом со мной молодого мужчины в неприлично дорогом костюме играла насмешливо-нахальная усмешечка, от которой прямо-таки веяло золотом и всем самым лучшим. И снисходительностью. Я понял это, когда он быстро скользнул взглядом по моей старой поношенной куртке и полупустому заплечному мешку. Ему-то не было нужды латать свою одежду, он мог в любой момент купить новую. Да и в руках носить ничего не требовалось, он просто вышел на прогулку, купить пару ценных безделушек или поглазеть на тех, кто их себе позволить не может, как на диковинных зверей. Мы ему, привыкшему к блестящему обществу, что зверинец. Я почувствовал к нему неприязнь, даже не потому, что он был богаче меня и не был вынужден пробиваться в жизнь, нет. Скорее, меня отталкивало расслабленное выражение его лица, на котором печатью лежал отпечаток пороков.—?Просто шел мимо,?— сдержанно ответил я и подумал, что, возможно, он владелец магазина и не желает видеть рядом всяких оборванцев. Конечно, я ведь не одет в шелк и бархат, и мое появление может навредить его репутации.—?А ты уверен, что тебе… не хочется? —?продолжал допытываться купец, подходя ближе, и от того, как он понизил голос на последних словах, меня откровенно затошнило.Он стоял совсем рядом: от него сильно разило духами, несомненно, безумно дорогими, и от резковатого запаха у меня заслезились глаза. Краем взгляда я видел безупречный покрой его зеленого костюма, который он носил с небрежным изяществом. Разумеется, ведь ему не приходилось работать или учиться, он мог себе позволить развлекаться с одеждой, украшениями и манерой держать себя. Он показался мне неожиданно напористым и решительным: именно в тот момент, когда он остановился чуть позади меня, и ветер доносил до меня весь спектр его запаха: эти чертовы духи, теплая кожа, сладковатая пыль, медовый запах ценного алкоголя, буквально пара ноток, дополняющих образ… Ощущения мне откровенно не понравились. Цепкие пальцы взялись за мое левое плечо, и я окончательно лишился дара речи от такой наглости.—?Может, мы бы могли распить бутылочку на двоих? —?лениво растягивая слова, предложил купец, властным движением разворачивая меня лицом к нему.Я со злорадством наблюдал, как он отшатнулся, едва разглядев татуировку, которую до этого скрывали от него рассыпавшиеся по плечам светлые волосы. Эмоции сменялись одна за другой: от изумления и отвращения до ненависти, совершенно, конечно же, необоснованной и злости. О, не на самого себя, он слишком хорош для этого, но на меня, ведь я посмел оказаться ?попорченным?. Вместо глухого раздражения, какое я чувствовал обычно в случаях, когда от меня отворачивались люди, едва увидев мою метку, я почувствовал едва ли не веселье: настолько уморительным мне показалось выражение лица этого человека. Я улыбнулся как мог язвительно, вложив в эту усмешку и маленькую месть всю горечь своего имени и души. Купец вспыхнул от возмущения, и на мгновение я с поразительным равнодушием решил, что он меня ударит, и я не стану это терпеть. Но нет: он только резко развернулся на каблуках и растворился в толпе.Я со вздохом одернул полу своей старой куртки и с сожалением отвернулся от заманчивой витрины. Выходка этого богатого купца мгновенно развеяла всю притягательность абрикосового бренди, и именно эта бутылка вмиг стала для меня менее ценной, чем обычная колодезная вода. Я мысленно присовокупил к неприятным сторонам Удачного и только что произошедшее со мной: джамелийские нравы, пробравшиеся сюда вместе с торговцами и товарами на обмен. Почему-то их проявление, если оно касалось меня, вызывало во мне волну отвращения, точно я увидел волосатую сороконожку или еще какую-нибудь дрянь. Город уже не казался мне настолько прекрасным и восхитительным, да и желание разглядывать диковинки у меня пропало. Словно глаза у меня открылись: я стал замечать поначалу равнодушные, а потом и недоброжелательные или презрительные взгляды в мою сторону, людей побогаче, сторонящихся тех, что победнее, в потрепанной затрапезной одежде. радовало меня теперь только одно: хотя бы нет кандалов и опаивания эльфовской корой. Конечно, шансы и сейчас есть не у многих, большинству освобожденных рабов не светит даже научиться читать и складывать в пределах ста, но в их глотки хотя бы не будут пихать наркотик, отнимающий у них и надежду, и желание жить, оставляя лишь мрачность и фантомные силы?— чтобы как можно дольше служить хозяину, пока не издохнут от усталости и недоедания.Служба у лорда Ношаланса вдруг показалась мне не такой уж и плохой, но я решительно отмел в сторону эту мысль и продолжил свой путь, сверяясь с указаниями лорда Голдена, записанными на сложенной в несколько раз бумажке, успевшей за время путешествия пропахнуть солью и сыростью, как и все мои вещи.Они привели меня к магазину с яркой и довольно изысканной вывеской, что вполне отвечало моим ожиданиям. Разве что мне казалось отчего-то, что мое новое место работы будет выглядеть чуть более… Пестрым? Экзотическим? Лорд Голден всегда ассоциировался у меня с красивой птицей с роскошным хвостом из золотых и пурпурных перьев; подсознательно я ждал того же от места, куда он меня направил. Но мимо этой лавки я прошел бы, не обратив внимания, потому что она сливалась с тем, что я уже успел увидеть, в сплошное кричащее цветом пятно. Я постоял пару минут, праздно глазея на выставленные в витрине товары (главным образом ткани, аккуратно сложенные на изящных полочках, несомненно ручной работы, натянутые, как знамена, или с показной небрежностью брошенные на пол так, что напоминали пенящийся прибой или заросший травами луг), на скучающего за прилавком клерка, то и дело почесывавшего затылок кончиком длинного, заточенного пера, а мимо меня все так же рекой шли люди. В чувство меня привел удар плечом: я живо обернулся, но не смог узнать своего обидчика среди прохожих. Вероятно, это произошло случайно, но и дальше бездельничать я не стал. Я толкнул дверь, и над моей головой тоненько зазвенел совершенно обычный колокольчик?— ведь здесь серебро гораздо менее ценно, чем джидзин, и считать такой колокольчик обычным вполне простительно. Служащий встрепенулся, на его лицо уже стала наползать заученная вежливая улыбка, но, увидев меня и мгновенно оценив мой не слишком солидный вид, он быстро потерял ко мне интерес. Не отчаиваясь, я нацепил на лицо решительное выражение и направился к прилавку. Клерк взглянул на меня исподлобья, видимо, считая ниже своего достоинства начинать разговор.—?Здравствуйте,?— почти с вызовом сказал я, твердо решив не обращать внимания на озадаченность служащего и проскользнувшую в его мимолетном взгляде неприязнь.?— Добрый день,?— несколько кисло отозвался он, с шумом захлопывая толстую конторскую книгу, лежавшую перед ним. —?Вам нужно что-то?Теперь, когда он поднял голову, смотрел прямо на меня, и его лицо больше не скрывали пряди тускло-русых волос, я смог разглядеть его лицо как следует. Не могу сказать, что я великий физиономист, поэтому мне его чуть более бледная, чем следовало, физиономия мало сказала о нем. Клерк был среднего возраста, не слишком красивый, но и не урод, словом, был настолько обыкновенным, что это трудно было себе вообразить. Его внешность (немного неправильные черты лица, карие глаза, легкая одутловатость) не производила впечатления, не привлекала, но и не отталкивала: он просто не запоминался, и я мог с уверенностью сказать, что, едва я покину магазин, тотчас забуду, как он выглядел. Мне все казалось, что таких скучных людей в Удачном быть не может, а если они там случайно и оказались, то уж точно не имеют ни малейшего отношения ни к главной торговой улице города, ни к самой торговле в принципе. Однако и это впечатление о городе оказалось обманчивым.—?Да,?— с напором сказал я, не давая ему времени на лелеяние слабой надежды, что я скоро уйду, а забрел сюда по ошибке. —?Вам должно было прийти рекомендательное письмо от лорда Голдена, который направил меня сюда.Мужчина с тяжелым вздохом выдвинул один из ящиков стола и принялся шуршать бумагами, разыскивая нужную. Я между тем снова огляделся: внутреннее убранство магазина произвело на меня благоприятное впечатление, здесь не было слишком роскошно, чтобы я мог чувствовать себя неловко, но и не было чересчур бедно, что мне бы тоже не пришлось по нраву. Я бы сказал, что все было сделано просто, но со вкусом, без излишней крикливости цветов, какими любят злоупотреблять выскочки или люди с откровенно дурными предпочтениями. Как минимум на первое время мне бы этого более чем хватило: это место не было похоже на то, где задерживают плату, да и служащих можно было бы сменить, в частности, этого не слишком расторопного парня, у которого очень очевидный бардак в столе.—?Ваше имя? —?поинтересовался он, чуть замявшись на первом слове: ему явно хотелось обратиться ко мне на ты. Я взял это на заметку.—?Амертюм,?— почти по слогам произнес я. Людям как правило сложно поверить, что меня, джамелийца по внешности, зовут на манер жителей Шести Герцогств.—?Амертюм?.. —?вопросительно повторил он, явно желая узнать мою фамилию. Было бы чем гордиться.—?Азале,?— после короткой паузы наконец ответил я, как всегда, почувствовав легкий холодок, когда произносил имя моей матери, которое взял вместо фамилии своего неизвестного ублюдка-отца. Под ним я прибыл в Шесть Герцогств, нанялся к Ношалансу и приплыл сюда под покровительством лорда Голдена.—?Рекомендательного письма на это имя не поступало,?— клерк покачал головой, с грохотом задвинув ящик, и у меня упало сердце. —?Но пришло недавно срочное от лорда Голдена для вас… Не думаю, что оно о нашем магазине,?— он протянул мне объемистый конверт с яркой печатью, в котором что-то позвякивало. Я молча принял послание из его рук. —?И выходите, пожалуйста,?— вполголоса прибавил он, глядя мне за плечо.Звякнул колокольчик, и в лавку зашла пара клиентов, он?— разряженный в слишком яркие, неподходящие цвета, что подчеркивали только его возраст, она?— строгая, сдержанная леди, которая явно умела одеваться правильно. Служащий лавки не хотел оставлять татуированного в магазине, куда заходили весьма состоятельные люди: это ведь может навредить их репутации. Я уже привык к такому отношению, но сейчас мне едва хватило выдержки. Виной, конечно же, была неожиданность: я был абсолютно уверен в том, что лорд Голден все устроил. Теперь в моей голове роились сотни разнообразных мыслей, но все прочие легко затмевала одна: неужели он оказался просто-напросто скучающим жестоким аристократом, которому вздумалось сыграть на моих слабостях и посмеяться над наивным рабом? Я тщетно уверял, что это все моя мнительность: уверенность продолжала крепнуть, и мне было очень непросто сдерживать свою злость.Я вышел на улицу, и ветер швырнул мне в лицо пригоршню бесцветной колючей пыли. Как ни странно, это меня если не отрезвило, то по крайней мере дало силы распечатать письмо. Под сломанной печатью обнаружилась такая же бумага, исписанная мелким пенистым почерком, к тому же, из конверта мне на ладонь выпал латунный ключ на кожаном шнурке, на котором болталась еще крошечная деревянная табличка. С пару секунд я смотрел сквозь кудрявую вязь строк, но после смог начать читать.?Баккип, Шесть ГерцогствАмертюму АзалеЯ полагаю, если ты читаешь это письмо, ты уже догадался, что у моих друзей тебе работу не получить. Я понимаю твои чувства: несомненно, ты имеешь право злиться и не доверять мне. Однако уверяю тебя: я отправил тебя туда безо всякого злого умысла, с одним лишь желанием помочь. Уже на следующий день после твоего отъезда я получил письмо от них: я не могу объяснить, почему, но они не могут принять на работу ни тебя, ни кого-либо еще. Мне пришлось действовать в спешке, чтобы успеть исправить эту невольную оплошность: не мог же я тебя бросить безо всяких средств и перспектив в Удачном. Ключ, который ты найдешь в конверте, от небольшой мастерской, адрес которой ты найдешь на табличке на шнурке: мебели там немного, но в жилой части ее довольно, чтобы не нуждаться в самом необходимом. Она полностью в твоем распоряжении, как и все, что ты найдешь внутри. Можешь распоряжаться всем этим, как хочешь: это мое извинение за то, что не смог обеспечить тебе место. Боюсь, искать работу тебе придется самостоятельно… Однако это будет уже гораздо легче со своим собственным углом и какой-никакой свободой передвижений. Я уверен, что у тебя все получится, ведь у тебя должны были остаться деньги, которые я выиграл у Ношаланса. Кстати, возможно, тебе будет интересно знать, что нового слугу он пока не нашел, и его холеный вид куда-то исчез: выглядит он весьма помятым, главным образом, из-за своих костюмов. Должен признать, что, несмотря на отвращение к твоей работе, ты с ней превосходно справлялся. Надеюсь, что место, которое ты отыщешь, будет лучше прежнего. А если тебе и не повезет на первых порах, не отчаивайся: пробиться в Удачном, где оживают легенды, гораздо легче, чем в Шести Герцогствах.Лорд Голден?Я задумчиво покачал ключ на шнурке: по всей видимости, лорд Голден действительно не забыл обо мне. Разве что по этому адресу я найду вовсе не пустующие комнаты, отданные мне безвозмездно странным джамелийским богачом, а сомнительное заведение, где я снова попаду в рабство, только в этот раз навсегда. Впрочем, этот вариант больше не казался мне вероятным: слишком уж я верил Голдену, чтобы снова сомневаться в его слове. Если бы он хотел продать кого-то калсидийцам, выбрал бы гораздо более простой способ, не тратя времени на завоевание доверия. Решено: пойду туда.На улице постепенно холодало, ветер усиливался, и во всех магазинах, одни за другим, начали загораться заманчивые огоньки свечей, превращая Удачный в сказку, древний город Элдерлингов, вроде тех, что лежат под землей Дождевых Чащоб, тая свои сокровища. Я шел, дрожа от холода и запахнувшись в свою старую куртку: похолодало совершенно неожиданно для меня, и больше всего мне хотелось поскорее дойти до своего нового дома. Конечно, поначалу там тоже не будет слишком тепло, но хотя бы ветер останется бесцельно завывать снаружи. Прохожих стало меньше, все они уже разбредались по домам, но я все же смог остановить кого-то (судя по небогатой, но опрятной одежде?— слугу) и узнать дорогу. Этот человек торопился куда-то, поэтому не слишком вглядывался в меня. Наконец его немного туманные указания привели меня к нужному дому: как оказалось, мое жилище располагалось на первом этаже низкого здания, по соседству с каким-то уже закрытым магазином.Ключ повернулся в замке почти без усилий с моей стороны, и я счел это добрым знаком. Я открыл дверь: на меня сладко дохнуло пылью и странным запахом какого-то масла, необычным, но вполне приятным. В угасающем свете дня я разобрал прямо возле входа небольшую резную тумбочку, на которой кто-то заботливо оставил подсвечник (мыши до воска не добрались: не то не смогли взобраться, не то их отпугнул запах) и огниво. Быть может, до меня последним посетителем этого места был сам лорд Голден: кто знает? В любом случае, я был благодарен за предупредительность этого человека: пробираться на ощупь по незнакомым комнатам мне не улыбалось.Дрожащие огоньки свечей осветили пустую комнату, в которой, видимо, раньше стоял прилавок: в письме ведь говорилось, что-то была мастерская. На полу мягким ковром лежала пыль, в углах она висела на паутине, и вместе они становились похожими на теплые серые одеяла. Однако никаких подозрительных звуков, указывавших на присутствие мышей или крыс, я не услышал. В этой комнате придется сделать уборку, а вот под что ее приспособить?— вопрос пока преждевременный. Дверь почти прямо напротив меня была закрыта: но когда я подошел к ней и нажал на ручку, она отворилась почти без скрипа. За ней я обнаружил почти каморку, почти всю заставленную мебелью. Собственно, помещалась в ней только заваленная подушками (которые были предусмотрительно убраны в чехлы) тахта, высокий узкий книжный шкаф, маленький комодик и письменный стол со стулом. Прикрыв дверь, я обнаружил, что к ней прибит крючок для верхней одежды. Поверхность стола, куда я поставил подсвечник, была испещрена царапинами; его явно использовали не только для работы с бумагой и чернилами. Я огляделся еще разок и хмыкнул: мне в этом месте нравилось. Правда, одно меня несколько смущало: во всем моем доме не было ни единого окна, будто в бараке, но именно здесь оно мне почему-то не мешало. Впрочем, одно маленькое окошко я все же отыскал: из-за скудного освещения я не сразу заметил пеструю занавеску под самым потолком. Света оно и днем давало бы немного: но я и не нуждался бы особенно в нем. Я приехал не в комнате своей сидеть.Где-то полчаса ушло у меня, чтобы разобрать свои скромные пожитки и вытащить все подушки из чехлов. К тому времени я уже валился с ног от усталости: за этот день на меня довольно много свалилось, и прибытие, и знакомство с той девушкой, Каменой, и восхищение Удачным, и разочарование… Перед тем, как провалиться в сон, я успел с удовольствием подумать, что я наконец-то добрался до места, где смогу строить свою судьбу сам.