28 февраля (1/1)

Доброе утро. Сегодня двадцать восьмое февраля.Свои цацки я по носкам не ныкал. Но если б кто мне сказал, что я в свой притон не вернусь?— то совсем другое дело: я бы тогда и фабрику тирамису в свой носок запихал. ?Карпе дием!??— вот он, девиз эпикурейцев, который временами может обернуться тебе жопой. Поэтому в Системболагете я потратил больше, чем планировал: к обожаемой тобой пиво-пародии ?Миллер? прикупил я обожаемый мной ?Перлембург? и бумажный пакет, в который его и завернул, как в шаурмичный лаваш?— понятное дело зачем. Короче: не дожила бутылка даже до твоей улицы. Зато дожило всё то, о чём ты мне написал в списке своими любимыми печатными буквами, а-ля ?пишу для долбаёба?: ?КИЛОГРАММОВАЯ пачка макарон, упаковка НОВАЛУЗИДА тридцатым (30!) номером, ведро мороженого БЕЗ НИЧЕГО (!)??— и прочая шняга в очень подобном и очень ?твоём? стиле. Я для тебя всё покупал, что бы ты только не выдумал написать в своём списке: откидной нож, пакет аммиачной селитры и даже чёрный лак для ногтей. Я был типа как курьер, только бесплатный. Ну, только иногда жрал твоё мороженое. Но это ж не считается, да?Стоит мне только попасть вечером в твою кухню, освещённую светом блевотно-жёлтой лампочки, меня накрывает дурацкое чувство дежавю?— такая же дебильная лампочка была на кухне предков, и рвать от неё тянуло не меньше. Та самая вчерашняя муха хорошенько прибавила в своём диаметре и не бросала идеи уйти из этой жизни, упёртей барана стучась в окно, за которым идёт снег и плачут под чёрным ночным небом бомжи от того, что не вложились в финансовую пирамиду девять лет назад. Ты колупаешь ложкой крышку мороженого, тщетно пытаешься её поддеть ногтями, заворачиваешь руки в вафельное полотенце с цыплятами и тянешь её на себя. Похож ты на мелкую визглю дошкольного возраста, которой подарили банку рыбной консервы, а открывашку к ней дать забыли. Гудение микроволновки с греющимся в ней пакетом полуфабрикатов бесило ещё больше, чем жужжание мухи, голос робо-тёлки и твоё брюзжание о том, что ?Я ВСЁ МОГУ САМ!?. И даже больше, чем бубнящий рот мужика на ТВ четыре.—?И, если ранее недоброжелатели пробовали заглушить автомобильным сигналом призыв муэдзина к молитве, то теперь неизвестными была предпринята попытка оскорбления чувств верующих. Так, в понедельник, полицейскими была обнаружена не только взломанная входная дверь мечети, но и разбросанные по залу молитв свиные конечности…Весь твой сапожный лексикон вырубился по щелчку?— только не пальцев, и не микроволновки (жалко), а вскрытого ведра с мороженым. И тогда во всей кухне остался шипеть только телек. И ебучая микроволновка.Я для тебя всё покупал, что бы ты только ни выдумал написать в своём списке. А сегодня моя коллекция твоего странного хлама пополнилась ещё одной странной хренью.—?Можно один вопросик?—?Давай.—?А нахуя тебе ?ГИБКИЙ электропровод 2 м??Ложка исчезает в твоём рту, а я впервые за вечер ловлю на своём лице твой взгляд.—?Проводка даёт утечку.Ты опускаешь включатель электрочайника для твоего растворимого кофе БЕЗ НИЧЕГО (!). Семидесятиградусный кипяток?— плюс?— замороженный пломбир?— знак равно?— ?Давно у зубного не был??.—?Какая нахер утечка? Какими тропинками ты вообще допёр до такого умозаключения? Куда ты свои два метра всовывать собрался? У тебя уже бы пробки повышибало от перегрузки электросети. Током у тебя приборы вроде не бьются, всё зашибись… Что ты тут мне шкуру трёшь, а?—?Если ты проучился в своём колледже два семестра, не делай из себя мастера электромеханики.—?А если ты в своём проучился два года, ты из себя специалиста экономики можешь делать?—?Вообще-то я его почти закончил. И закончил бы, если бы один мудак не решил испытать на мне свою зимнюю резину.—?Ну давай, раз ты у нас такой умный, посчитай: сколько будет семьсот тридцать восемь раз девяносто семь?—?Блядь, что за идиотизм… Возьми калькулятор и сам посчитай.—?Да ты со своим сраным проводом дольше ломаешься, чем когда я спрашивал тебя про твою селитру! Знаешь, как на меня смотрел мужик на кассе, когда на ленте лежал пакет удобрения и пачка сахара? Он-то точно допёр, где собака зарыта... Мне ради приличия пришлось ещё и жвачку купить. Ну и ?Егермейстер?.Дожарился овощной пакет в микроволновке. Левый уголок рта у тебя дёрнулся. Ты тоже вспомнил о своей селитре. А ещё о том, как пошёл густой серый дымок из банки ?Миллера? в приёмной у нашего врачишки. А ещё о том, как в панике носилась его беловолосая секретарша, спасая кассу из очага пожара. А ещё о том, как дрожал голос ?лысой башки?, когда тот вёл дипломатичные тёрки со ?сто двенадцать? о том, чтобы ему прислали красную машинку с мигалками на адрес такой-то и такой-то. Ай, какое нарушение, доктор Пиздец: почему же Ваша пожарная сигнализация была завёрнута туалетной бумагой? Секретарша не любит курить где положено? Или Вам по душе болтать с операторами службы спасения?—?Сегодня был приговорён к пожизненному тюремному заключению тридцативосьмилетний Петер Мангс. В июле окружной суд Мальмё признал мужчину виновным в двух убийствах и в пяти покушениях на убийство, а также в трех случаях применения насилия. Отец обвиняемого сказал, что его сын жил в страхе перед наводнившими шведское общество иммигрантами из стран Ближнего Востока, хотя теперь…—?Будет семьдесят одна тысяча пятьсот восемьдесят шесть.—?Чё?—?Семьсот тридцать восемь умножить на девяносто семь.—?Да блядь, я же проверять не стану.—?И не надо. Я итак уже три раза посчитал. Сомнений ноль.Сомнений ноль: быть тебе либо маньячеллой, либо бухгалтером. И лучше уж считать циферки зарплат и штрафов в ?1С?, чем циферки смертей в голове. Хотя в твоём положении выбора тебе никто и не давал.—?Здорово ты пытаешься тему перевести.Щёлкнул чайник, и это значит только одно: ты ждёшь от меня кофе. Я взял тебе чашку?— далеко тянуться не пришлось: висячие тумбы уже давно стали атавизмом. Задыхается пылью там всякий хлам, который ты надеешься больше никогда не доставать: что-нибудь по типу пачки овсянки с мошками, перечниц на новоселье от твоей мамаши и инструкции деланья закатки из помидоров.—?Чем дольше ты молчишь, тем мне интересней. Так что я от тебя уже не отъебусь, ты даже не мечтай.Бросаю тебе в чашку ложку растворимого кофе с горкой и заливаю кипятком. Без сахара, водой из-под крана не разбавлять?— я всё помню. В кофейнях ты презирал людей, которые заказывают латте только для того, чтобы выебнуться своими познаниями о том, что это не латтé, а лáтте, и всегда брал себе чёрный как душа доктора Пиздеца эспрессо. Был ты похож на семиклассника, который не сбривает свои девственные усики только для того, чтобы казаться взрослее.Раз.—?Собираюсь качели сделать. Во двор.Вот ирония: ты скорее бы нанизал черепа соседких детей на этот сраный электропровод, чем качелю им соорудил. И я больше поверю в бусы из голов на твоей шее, чем в жест искренней доброты для мелких восьмилетних уёбков, которые однажды забросали тебя песком и выбросили из кресла. Ну они потом и летели… Полный ?упаси Господь?.Два.—?Клёво. А если серьёзно?Три.—?Завтра вечером повешусь.Чувствуешь, как прожигает вторую дырку на матне комок воображаемого пепла? И я не чувствую. Будто всё тело обкололи местными анестетиками.—?Дебильные приколы у тебя.Рука с готовым кофе дрогнула так, что содержимое чашки полилось по пальцам, хотя и этого я не почувствовал. Ну и какой же теперь стакан, Саймон? Наполовину полный или наполовину пустой?—?В эту субботу небольшой город Кунгсьёр, что находится около Стокгольма, ошеломил странный инцидент: после просмотра фильма двое друзей двадцати восьми и двадцати девяти лет предприняли попытку зарезать друг друга на добровольной основе. К счастью, неотложная помощь приехала вовремя и приняла необходимые реабилитационные меры…С грохотом чашка приземлилась на стол перед тобой?— конечности враз стали слишком тяжёлыми, тяжелее всех разбросанных по мечети копчёных окороков, ещё и вместе взятых. А ты ухмыляешься на свою чёртову левую сторону и смыкаешь губы ещё на одной ложке мороженого.—?Никаких приколов, Дэвид.—?У тебя с головой всё в порядке? Потому что ты проверься, блядь: походу совсем ёбнулся.—?Вчера всего лишь пара дополнительных миллилитров подарила мне миг ясности?— такой желанный, хоть и такой короткий. Всё сознание враз стало таким же чистым, как прозрачный ручей… И на его дне я сумел разглядеть каждый подводный камень. В самых мелких его подробностях. А потом голос выстроил перед моими ногами мост: ?Это конец. Остаётся только…?.—?Да Господи, это я сказал! ПОД ТРАМАДОЛОМ! Ты, блядь, нашёл кого слушать… Из меня советчик как из ведра ?Титаник?. Если бы объёбанный я тебе сказал: ?Это конец. Остаётся только переписать свою квартиру на Дэвида Лезерхоффа?, ты бы так и сделал?—?Не важно, кто сказал. Важно, что было сказано.Полный пролёт. Результат теста доктора Пиздеца на психологический возраст врёт как дышит: был ты младше его результата где-то на лет пятьдесят. И на это мы, честные граждане, платим налоги? Чтобы ты отдал ему за эту хуйню деньги из своей пенсии по первой группе инвалидности?—?Саймон, тебе пять ёбаных лет?! Ты реально собираешься удушиться только потому, что тебя сбрила какая-то шлюха?! Так даже подростки не делают. Так делают только полные долбаёбы!Как ты вообще можешь так спокойно жрать своё блядское мороженое? Бесишь так, что ложку у тебя бы из рук вырвал также, как и шприц вчера, только этим конфискатом ещё и по лбу тебе бы надавал.—?Она мне этим всё показала. Всё, что я из себя представляю. Ёбаное посмешище.Ложкой ты наносишь множественные колото-резанные раны пломбиру с интервалом в полсекунды. Монотонно вбиваешь и достаёшь столовый прибор из сладкой холодной массы. Плечи у тебя дрожат, и всё твоё тело беззвучно трясётся, как стиральная машинка. Прерывистыми мелкими порциями выбивается воздух из твоих ноздрей, а расплывшийся в гаденькой ухмылке рот уехал куда-то к левому уху. Ты так смеялся. Страшнее, чем психи в сраном фильме ужасов.—?ВСЕ они мне это показали! Мать выдыхает с облегчением, когда она понимает, что от меня ИЗБАВИЛАСЬ. Отец уже тринадцатый год плачет от счастья, потому что кое-какой камень СВАЛИЛСЯ с кое-каких плеч. Софи в тихую похохатывает надо мной со своим МУЖЕМ. А Пурнелл РЖЁТ и НЕ СКРЫВАЕТ, когда я пытаюсь открыться! ВСЕ, ВСЕ они, блядь, ПОКАЗАЛИ МНЕ! ?Подымите мне веки: не вижу!?, блядь… А ТЕПЕРЬ УВИДЕЛ! НАКОНЕЦ СНИЗОШЛО И НА МЕНЯ ПРОЗРЕНИЕ!Брызги подтаявшего мороженого покрывают белыми точками стол, холодильник и обои. Может быть, меня тоже. И, конечно же, тебя.?— Ведь раньше я был совсем другой… Новорожденный котёнок со слипшимися глазами... Полный наивности двухмесячный младенец... Я ведь не верил им всем сначала. ?Нет, дорогие, какое же из меня бремя? Я справлюсь, я вам обещаю!?. Притворялся я так хорошо, что временами мне даже казалось, что стакан и правда наполовину полон. ?Да, я буду следовать реабилитационной программе?, которая жрёт мои деньги тысячами и не даёт НИКАКОГО результата! ?Да, я сделаю шестую операцию, как говорят врачи?, а врачи только и умеют что ГОВОРИТЬ! Обещать, клясться… А ПОТОМ РЕЗАТЬ СВОИМИ ХОЛОДНЫМИ СКАЛЬПЕЛЯМИ ВСЕ МОИ НАДЕЖДЫ!Отчаявшаяся муха бросила попытки освободиться и свалилась на подоконник брюхом кверху. Её жилистые крылышки замерли, её жужжание прекратилось. Она сдалась. Разочаровалась в своей борьбе. И я сейчас не про то жирное насекомое, что тупо бьётся в твоё окно. У животных тяга к жизни посильнее будет.—?Я думал, что я им докажу. И это так, блядь, комично…—?Да, чел, это просто умора. Оборжаться можно! Ты только подумай: человек с серьёзной травмой не бросает восстановление и прямо идёт к своей цели, несмотря на все трудности по пути… Держите меня семеро: сейчас надорву животик со смеху!Ты закрыл лицо руками. Хер поймёшь, смеёшься ты ещё или уже плачешь. А я стою над тобой и чувствую, как сдают мои нервы.—?Доктора тебе бесконечно талдычили, что это вообще чудо?— то, что у тебя отняло только ноги. Да ты же выжил, блядь! Да другой кто на твоём месте мог там же сразу и загнуться!—?И лучше бы это случилось.—?Откуда ты знаешь, как там лучше? Кто ты такой, чтобы об этом вообще знать?! Единый праведный и спасающий, блядь?!—?Ну да… Давай поменяемся местами, раз ты такой оптимист. Хотя бы на недельку. Садись, блядь, давай! Что, не хочешь, чтобы тебя переехал долбанный старый сердечник, которого потом ещё и оправдают?! Не хочешь перенести шесть операций, после которых медсёстры будут мыть тебя также, как обмывают покойников?! Не хочешь, чтобы до конца жизни пришлось существовать с катетерами в животе?! Не хочешь?! Вот так сюрприз?— кто бы мог подумать: ДЭВИД ЛЕЗЕРХОФФ НЕ ХОЧЕТ СТАНОВИТЬСЯ ПАРАЛИТИКОМ!—?Конечно, легче же просто вздёрнуться… У тебя же есть шанс. Который ты самым тупым способом проёбываешь.—?У тебя рак мозга? Какой нахуй шанс?! Ничего у меня нет, не было и никогда не будет! Всё это?— бесполезный для меня и очень полезный для них деньговыкачивающий насос. Открой глаза: я бракованный, Дэвид! Меня даже на переработку не сдашь. Мне прямая дорога на утилизацию. На мусоросжигательном заводе.—?Да хуй с теми ногами, хорошо! Ты итак можешь стать кем угодно. Ну, конечно, не олимпийским чемпионом по прыжкам с шестом, но а нахуя оно тебе вообще надо?! Ты можешь построить карьеру, да хоть того же чёртового бухгалтера, или, блядь, писателя… Ты можешь завести семью, детей там, я не знаю! Тихо жить свою нормальную жизнь, как у всех нормальных людей: в двадцать три работать по диплому, в двадцать шесть заработать на квартиру, в двадцать девять жениться, в восемьдесят умереть…—?Мой ты сапожник без сапог… Ты же такой же кусок мяса, как и я. Только разница между нами в том, что у твоей туши есть ноги.Если бы ты был персонификацией болезни, ты стал бы гепатитом Б?— тем, кто заводит юлу цирроза, с каждым оборотом которой от печени оставалось всё меньше и меньше. Ты стал бы вирусом, проникающим в организм очень тихо: со слюной после поцелуев и с кровью после обмена шприцами. Ты стал бы заразой, которую принимаешь от того, кому веришь больше всего.Вместо голоса у тебя скрежет ногтей о школьную доску:—?Я дал тебе фору. Двадцать три тебе уже было: где твоя работа? Двадцать шесть тебе уже было: где твоя квартира? Двадцать девять тебе уже было: где твоя жена?! Нормальная жизнь, как у нормальных людей?— для тебя же это раз плюнуть! Для тебя же это так легко! И поэтому ты волочишь за собой жалкое существование тупого животного, которое преследует одну единственную цель: ужраться? Ведь под наркотиками всё не так уж и плохо. Ведь под наркотиками всё более или менее сносно!Всё твоё лицо так и блестит желтизной, и дело здесь не в блевотной лампочке на кухне. Твой нос отбрасывает болотно-зелёную тень на левую щеку, исказившуюся в твоей блядской ухмылке. Я вспоминаю об инфекционке, хроническом рините, рвоте и серо-жёлтых склерах. Цвет у твоей кожи всегда был такой, будто свою желтуху ты хорошенько запустил, хотя доктора все твои анализы контролируют будь здоров.В тебе было так много желчи. Так много, что иногда ты даже ею плевался.—?Да твоя жизнь ещё более жалкая, чем моя. Каждый твой день?— это шаг назад. Ты всю свою сознательную жизнь находишься в процессе регресса. Ты деградируешь. Ты семимильными шагами приближаешься к тому, чтобы сгнить в вонючей подворотне!И я всегда пытался понять тебя, когда свою желчь ты сплёвывал мне на лицо. Собирал, сливал в раковину?— тебе ж надо было её куда-нибудь девать. А я всегда был тем, кто попадался тебе под руку. Или, скорее, под рот. Как бумажный пакет из-под хот-дога, удивительно кстати найденный в кармане куртки во время адской поездочки.—?Да, может, я и стал бы кем-то… Но между нами и в этом есть разница: для тебя в этой жизни уже закрыты вообще все двери. Тебе больше некуда податься. Ты безнадёжен, Дэвид.Я почти всегда терпел. Даже тогда, когда кулаки сжимались сами по себе, а веко демонстрировало чудеса техно своими эпилептическими судорогами. Тебе перечить мне было сложно. Вы этим с ?Т? были очень похожи. Плавая в яичном белке, сейчас я тоже смотрел фильм, пускай он для меня и был странным?— какая ещё муха могла добровольно перевернуться на спину? Вот только стакан попкорна сменился на стакан стекловаты. Узловатые руки с покрашенными в чёрный ногтями впихивали в мою глотку её также настойчиво, как впихивают животным на ветеринарном столе антибиотики в таблетках: ?ты такой же кусок мяса, как я?, ?ты деградируешь?, ?ты безнадёжен?… А мне оставалось только глотать?— попробуй не глотни, когда руки так упрямо гладят тебе подъязычную кость.Мясная муха отхаркивала желчь, а у меня в ушах эхом повторялось одно и то же: ?Да забей, ему просто херово?— вот и срывается?. И, поверь, в такие моменты магия внушения работает лучше, чем на гипноприёме у самого матёрого мозгоправа.—?Ты в дерьме не то что погряз, ты в нём уже давным-давно утопился. Так давно, что дерьмо уже мхом поросло, а от тебя уже ни следа. Тебе от наркотиков в жизни не отделаться. У тебя просто нет воли, чтобы ты от них отказался. Ты больше никогда с ними не завяжешь, хоть на свой день рождения ты загадываешь одно и то же желание, задувая горящие спички на бутерброде с сыром. Вот твоя правда: бросишь ты только тогда, когда сдохнешь. Хотя и тогда переродишься ты уже с торчащей из вены иглой.Но магия бывает ещё той ненадёжной дрянью: феи вокруг тебя вечно летать не будут?— своих дел у них по горло: в мультиках сниматься надо, подподушечные зубы менять на картриджи ?Сеги? да с Питером Пеном развлекаться в Неверленде. Они частенько сваливали. И тогда, когда их рядом не было, а держать свой язык за зубами у тебя не получалось, у меня не получалось держать свои руки в карманах. Горло уже добровольным путём заработало ожоги слизистой четвёртой степени, а там помогла бы только пересадка кожи с задницы. Так что горло сопротивлялось, горло отказывалось снова глотать твой яд: ему надоело. И тогда у тебя дома становилось горячей, чем в Эль-Азизии. После таких стычек у меня пару раз даже пропадал голос?— ты и камень до белого каления доведёшь. И самое противное в тебе то, что делаешь ты это специально. Временами я тебя добротно тряс, иногда приводил тебя в чувство увесистой пощёчиной, другой раз влетало тебе уже по-настоящему?— и всё за твой базар… А тебе всё по барабану. Ты думаешь, что ты бессмертен. Но когда-нибудь ты добазаришься. И не исключено, что случится это сегодня.—?Даже твоя мать уже сдалась. Нет такого числа, которое могло бы обозначить количество раз, сколько ты устраивал побег из наркодиспансеров. Ты ей говоришь: ?Мам, я обязательно брошу, я обязательно возьмусь за голову??— а по итогу просто вешаешь ей лапшу на уши уже лет пятнадцать. Но она у тебя не такая дура, за какую ты её держишь. С тобой она говорит исключительно в водолазном скафандре и на расстоянии два метра. Ты же заразный?— ходячая бубонная чума… А на её вторую попытку это повлияет плохо. ?Моя доченька такая умничка: учится в художественной школе, засветилась в ?Экспрессен?, увлекается английским и мечтает уехать по обмену в Америку?. Её вторая попытка обвенчалась успехом. А ты тут совсем не к месту, Дэвид. Знает ли вообще твоя сестричка, как тебя зовут? Или ты для неё до сих пор тот ?страшный дядя, который умолял открыть дверь??У тебя всегда была хорошая память: в голове ты умножал друг на друга трёхзначные числа и находил дискриминанты уравнений. И там же ты держал каждый рассказанный мною секрет. Ты считал, что в кармане всегда должен находиться нож, даже если ножа там нет. И у тебя был свой ?нож?, хотя я бы по правде предпочёл другой. И временами ты приставлял его лезвие прямиком к моей глотке. Ты знал, на что давить: ты успел выучить каждую болевую точку моего тела. И с каждым сказанным тобой словом холодное остриё всё глубже и глубже входило мне под кожу. Поножовщина на добровольной основе.—?Тебе повезло иметь отчима?— рос ты в полной семье. Хотя теперь он тебя вообще с радостью забыл бы, да только жалко ему тебя на улицу выбрасывать. У вас всё циклично: он сдаёт тебе квартиру?— ты её уничтожаешь?— он выбрасывает твои вещи через балкон?— ты спишь на вокзалах?— он сдаёт тебе квартиру… И снова. И снова. И ещё раз. Но у него же тоже когда-нибудь терпение кончится. Не сможет же он до конца жизни обманывать себя, внушая своему разуму, что ты?— просто его вшивый квартирант. Неудачный реквизит в его квартире. Как кресло в разодранной обивке или заплесневелый комод. Ведь ?отчимом? он тебе запрещает себя называть. И ?отцом?. И ?батей?. И ?папой?. Вы друг другу никто. С тех пор, как ты превратился в человеческое воплощение позора.Я был на волоске от того, чтобы зарядить себе с правой, да так, чтоб наконец продрать глаза. Ведь на реальность походило слабовато: огромная стопа, площадью с испорченный мною потолок, заносилась над моей головой?— вот тебе и ?месть подаётся холодной?. Ходить ты умел, пускай и метафорически. И там уже не скосить мне на вишенку с вершины кремового торта: подошва у твоих вечно порванных кед железобетонная. А до моей башки ей осталось совсем ничего. Тебе всегда нравилось давить муравьёв.—?И, если когда-нибудь у меня появились бы дети, я бы обязательно познакомил их с тобой. Ведь больше ничего в жизни не расскажет им так хорошо одним только своим только видом, что наркотики?— это плохо.А тебя уже не остановишь. И пускай колется, жменю осколков ты в ладонь набирал хорошую?— так сказать, от души… Руки твои кровоточили так, что подорожник бы тут не помог, да и бинты тоже. Зато с какой же радостью ты швырялся в меня ними! С каким же упоением ты наблюдал за моей кровью! Как же ты радовался, когда мои глаза слезились от обломков! И тогда все твои потери компенсировались. Подарил ли бы ты литр своей крови, чтобы один больной реципиент вылечился от лейкемии? Хер там плавал. Отдал ли бы ты литр своей крови, чтобы увидеть, как раствор из стекла и воды течет каплями по щекам? Говно вопрос?— берите два! И ещё стаканчик стекловаты в подарочек передайте.Тебе не нужен был баллончик, чтобы впрыснуть в глаза слезоточивого газа. Ты бы обошёлся парой-тройкой фраз.—?Радуйся, Дэвид, хоть в чём-то у тебя получилось стать первым: ты?— самая лучшая социальная реклама о вреде наркотиков.?Совсем ничего? до моей башки больше не осталось: сломалась шея, раскололся череп и расплылась по асфальту каша из мозгов и крови. А бетонная плита кед размазала её ровным слоем по земле, как размазывает нож по хлебу масло. Блюдо под названием ?месть? подано?— жрите на здоровье. И обязательно подавитесь.—?Что, Дэвид, нечего ответить?Можешь садиться на место. За подготовку к уроку ораторского мастерства тебе оценка ?А?. Колись: сколько листов ты вчера исписал? Они ли валялись скомканными бумажными шариками в каждом углу комнаты? Долго ли перед зеркалом репетировал натягивание левосторонней ухмылки? И что проще выучить: монолог Гамлета или монолог Саймона?—?ДА СКАЖИ УЖЕ ХОТЬ ЧТО-ТО!Пол подо мной распался на окровавленные осколки, и, стекая по стенкам пластиковой воронки для пересыпания соли, свалился я в коробку метр на метр, выхода из которой было только два.По деревянной двери ?один? нитками красной паутины стекала кровь.Твоё горло так манило. Зубы скрипели от того, как мне хотелось его сжать руками, да так, чтобы лопнуло оно, как сгнивший помидор?— вместе с чавкающим звуком переливающейся в пальцах влажной каши из крови и мозгов и вместе с текущим по запястьям вонючим соком. Надоел мне жёлтый цвет?— мне хотелось заставить гирлянду мерцать. Я хотел сменить его на красный. Затем на синий. Затем на зелёный. Голосовые связки чесались от того, как мне хотелось орать, а орать мне было что, уж поверь: для такого потока говна было мало черепа объёмом даже не с ведро, а с сам чёртов ?Титаник?. В заложенных ушах противно стучал пульс, раскалывалась голова и въезжали чёрные ногти мне в виски, как многострадальные судна Атлантического океана в айсберги.Мне нужна была тишина. Мне нужно было молчание. А твой долбанный голос, похожий на свиной визг, был таким, блядь, громким! Да, ты прав, Саймон: под наркотиками всё более или менее сносно… А на трезвую голову жить?— тот ещё пиздец. Одним ?Перлембургом? тут не обойдёшься.Дверь ?два? нашёл бы ты лишь на ощупь?— поди попробуй разгляди чёрное на чёрном.Похороненный под кучей угольного пепла, ты дрожал всем телом?— сгоревший до порошка феникс, который исчерпал свой запас возрождений; лежащий в ведре с послеоперационными отходами и порезанный на кубики бедный маленький эмбрион, которому не суждено родиться снова. Нарисованные мелом на школьной доске геометрические фигуры складывались в твоё лицо: длиннющий треугольник-нос, ухмыляющаяся на левую сторону трапеция-челюсть и сощурившиеся до размеров оконных щелей ромбы-глаза?— аппликация первоклассника под названием ?Саймон Хенрикссон?. Один большой острый угол, о который каждый раз сам же бьёшься. Один большой осколок стекла, впившийся в твоё же тело. Мои пальцы так и тянулись к доске, чтобы из острого угла сделать параболу. Чтобы сгладить угол?— так тебе будет не больно. Ты ведь всё равно ударишься снова. Споткнёшься о свою же ногу. Снова будешь плакать, как маленький мальчик, разбивший колено. И снова будешь просить меня дуть тебе на рану, когда я буду мазать её зелёнкой.Ты убиваешь всё то, до чего долетают капли твоей желчи, но до тебя самого долетают они быстрее всех. И я хотел бы тебя защитить от всего, что представляет для тебя опасность. Вот только единственную опасность для себя представляешь ты сам.В этот раз я не попробовал тебя придушить, как всегда. И в этот раз я не попробовал тебя пожалеть, как всегда. Я не выбрал ни одну дверь. Я сбежал. Как всегда.Тошнит: уже изрядно поднадоела одна и та же басня. Я сбегал из дома: хотелось побухать во взломанном подвале какой-нибудь Караганды, адрес которой на карте и с лупой не найдёшь. Я сбегал из наркологий, чтобы достать чек в четверть грамма на переходе Юльстастрокет?— Ярингегранд: повторение недо-мантры ?Я чист и свободен? не мотивировало меня ни на что, кроме как наконец дать волю своим блевательным позывам. И я сбегал от тебя. Ведь это такое же укрытие от своих проблем. Шагание по пути наименьшего сопротивления. Отрицательный таксис.Я обул кроссовки, набросил куртку и напялил на голову дурацкую кепку с логотипом ?Ямаха?. Даже дверью не хлопал?— дебильные истерики оставим в дебильных мелодрамах. Я спустился вниз по лестнице, толкнул дверь плечом, зажмурился от ветра. Оставил в покое тебя, твоё дебильное мороженое и твою квартиру на Хёгбергсгатан пятьдесят девять.А тебе было похуй. Не то чтобы я слишком сильно диву этому давался?— от тебя другого хер дождёшься. И, завязывая свои шнурки на бантик, я слышал, как ты продолжаешь непоколебимо жрать своё мороженое, одновременно помешивая кофе?— моему помешиванию ты же никогда не доверял: вечно оставался осадок на дне. А когда заскрипела дверь, ты даже не дёрнулся. Для тебя я был как домашний котяра, который ежедневно съёбывал из дома, чтобы пошляться по улицам, потрахать бродячих кошек и половить летучих мышей, а по вечерам шёл обратно, чтобы нажраться ?Хуссе? да подрыхнуть под тёплой батареей. Для тебя я был бумерангом: в какие далёкие дали не бросишь?— всё равно прилетит назад. Всё равно откроет дверь, сбросит кроссовки, куртку, дурацкую кепку с логотипом ?Ямаха? и завалится к тебе на кровать.Ты знал, что я вернусь. Я ведь всегда возвращался.Я прошёлся пару раз вокруг твоего дома. Мёрзли руки, нос и уши. Был бы ты рядом, сейчас бы точно отмочил что-то вроде: ?Сам виноват?— шапку лучше бы купил, чем барбитураты. Вот и мёрзни теперь, идиот?… Возвращаться мне не хотелось. Уходить тоже. С минуту я постоял под твоим окном, в котором всё было также: всё также горел свет блевотно-жёлтой лампочки, всё также бубнел свой унылый репортаж внутрителековый мужичок и всё также билась жирная муха в стекло. Я даже видел твой затылок. Волосы у тебя здорово отрасти успели, знаешь? Уже на шее закручиваются в кудри, а такую шнягу только в восьмидесятых носили?— так что пора бы тебе в парикмахерскую, да только ты скорее умрёшь от удушения своими двухметровыми патлами.Всё было также: ты пил кофе, ел мороженое и слушал вечерний выпуск новостей в своей кухне. Вот только меня там больше не было. А тебя там не станет завтра.Мой папаша считал, что две квартиры в жопе принесут больше денег, чем одна малышка в центре. А промышлял он капперством на тотализаторах, так что в прогнозах на будущее он был как рыба в воде. Впервые он дал прогноз мне, когда я также впервые свистнул у него из пачки сигарету. А когда он увидел, что, вроде как, всё сбывается, решил ставить на хоккей. В общем, он ещё тот ясновидец?— хоть приходи к нему расклады на карты таро делать… Он редко ошибается. Или, может, просто часто о своих ошибках умалчивает. Но покупка двух квартир в жопе по итогу привела к покупке малышки в центре?— тут он не прогадал… Поэтому я и плёлся на улицу Хуево-Кукуево в районе Фарста. Плёлся я и думал о всяких разных вещах. О том, что ноги мёрзнут, например. О том, что пора бы уже купить проездной. О том, на кой чёрт мне теперь проездной, если ездить больше не к кому. Плёлся и вспоминал, как я сквозь сон считал твоих вдохи и как ты ухмылялся на левую сторону. А ведь и покупать электропровод не пришлось бы, если бы я только не открыл свой рот.Признаю: физику в школе надо было получше учить. Был бы я сейчас немного умнее, чтобы наебать законы времени, я бы обязательно вернулся в тот злосчастный момент, послушал бы своё ноющее сердце и отдал тебе твой шприц. И сейчас ты бы сидел за своим типа-дневником, а я чесал бы спину откидным ножом и стучал бы ним по батареям тем уёбкам сверху, развонявшимся своим отстойным музлом на весь микрорайон. Или мы сидели бы перед телеком в твоей кухне и угорали бы с тех самых дебильных мелодрам с их дебильными истериками: ?Я люблю тебя!??— ?А я люблю его!??— ?О нет! Кто же тогда будет любить меня?..?. Или устроили бы на балконе вечернее рандеву вместе с пивом и сигареткой да смотрели бы на смертельный мош десятка голубей за несчастный кусок хлеба. Да хоть бы уже ругались! Из-за какой-нибудь херни по типу того, что я купил таблетки от диареи, а не от язвы. Или из-за того, что я сожрал весь твой хавчик, когда меня впервые за два дня пробило на пожрать. Сейчас я был бы на Хёгберсгатан пятьдесят девять. А ведь и уходить бы не пришлось, если бы я только не пришёл под трамадолом.Те самые противники мечети нафаршировали мне грудную клетку свиными окороками по девять килограмм каждый. Пихнули в каждое лёгкое?— так, чтобы задача ?подышать? стала для меня ?со звёздочкой?. Заталкивали в глотку полуторакилограммовую свиную печень, застрявшую там мощным несглатываемым комком. Херачили окороками с размаху мне по тормозам?— так, чтобы занемевшие ноги еле шагали по дороге, до чёртиков напоминающей синусоиду. Я плёлся уже час. Уже час пытался преодолеть тот отрезок пути, с которым справлялся на раз-два за каких-то двадцать минут.Идти обратно к тебе? Забить болт на своё ?Лесси возвращается домой? и поменять курс на сто восемьдесят градусов? Запустить в полёт с третьего этажа твой блядский электропровод и вправить тебе мозги на место? Так ведь поступил бы на моём месте настоящий друг. И я тоже хотел бы так поступить.Я вот как думал: ?Если сейчас на том перекрёстке загорится зелёный, я сразу же поверну на нём назад?. И специально ускорял шаг, чтобы загореться он не успел. ?А вот и поворот. Вот прямо сейчас дойду до него, развернусь и пойду обратно?. И случайно (или совсем не случайно) проходил мимо, тая надежду на следующий?— первый блин же комом, как говорится. Только в моём случае комом был каждый блин. ?Сейчас я только придумаю, как начать свою мотивационную речь?— и тогда бегом к нему?. И мысли вмиг расползаются, как жуки из-под приподнятого камня?— а я даже не пытаюсь их собрать. Нельзя выдумать то, чего быть не может?— так я думал. Но настоящий друг по-любому нашёл бы правильные слова. А у меня не получалось тебя убедить. Попробуй расскажи ученику теорию, в которую сам не веришь.?Всё будет хорошо, со всем справишься, у тебя есть будущее!??— всё, что можно услышать, позвонив в ?пятьсот сорок три?— двести четырнадцать?. И это может кому-то помочь? Все они там вечно такие позитивные, что убить себя хочется ещё больше: это что, я один такой, получается? Сидят, довольные своей жизнью, своей работой и своей семьёй так сильно, что удовольствие это граничит с героиновой эйфорией, когда недоволен ты только тем, как быстро она кончается. Не голос?— а просто ангельская песня, и чёрт знает, чем они там надышались. ?Делай глубокий вдох… Ты молодец! Ты сильнее этого! Не дай себя побороть!?. И это так я выглядел со стороны? По-комичному тупой объёбыш, который надышался гелия, разбадяженного толуоловыми испарениями нитролака?В подъезде было на порядок теплей, даже замороженные пальцы разлиплись. Я поднимался по лестнице и пытался не думать о пандусе, тебе и твоём электропроводе, который я так и не запустил далеко и надолго. Свечение лампочки на лестничной клетке четвёртого этажа навевало мне ассоциацию с хриплым дыханием смертельно больного в терминальной фазе?— все соседи тут жадные и ленивые, так что я вписываюсь в тусовку этого дома лучше всех. Я снял кепку, сунул ключ в замочную скважину, открыл дверь, включил свет, и даже не нашёл в себе сил охуеть от состояния своей халупы. Я бы тебя сюда никогда не привёл, да уже и не приведу… Уже послезавтра нагрянет с ревизией король тотализаторов, отберёт у меня ключи и снова вышвырнет за шкирку на вокзал. Но на этом жизнь не кончается. Можно поспать в зале ожидания, податься в центр помощи бездомным, загреметь в тюрьму или… Ну, в общем, ты уже понял: вариантов?— хоть жопой жуй.Так что дел у меня?— хрен соскучишься: нужно демонтировать Пизанскую башню из пивных бутылок и консервных банок, сторчать заныканный под плинтусом гашиш, разогнать пару лежащих на полу тел халявщиков и немного подмести. Или много. Или очень много. Ну, ковёр под телами можно не подметать?— после того, как члены детского лагеря промывали на нём свои желудки и баяны, спасёт его только химчистка. Или уже ничего не спасёт. Нужно собрать по щепкам доисторический сервант и починить лампу так, чтобы изоленты не было видно. Ещё надо разморозить холодильник, вычистить красный грибок в душе, купить новые кактусы… Ну, и конечно же я должен найти какой-нибудь резервуар, в который можно будет напихать пару своих свитеров, трусов, шприцов и блистеров цитодона?— вот тебе и всё нажитое за тридцать лет добро. Пакет с ?Лидла? покатит, как думаешь?Я всё сделаю, починю, соберу: трудотерапия?— лучшее средство для профилактики депрессии. Может, даже запрягу халявщиков, а то совсем расхалявятся… Я всё сделаю. Только сначала сторчу свой тупичок.Из конопли делается гашиш, из гашиша шайба, из шайбы плюшка?— всё просто, как матрёшка. А как доберёшься до самой последней улыбчивой пустышки, тут же схватишь толстенный скрутняк и закумаришься. Добровольно курнёшь, добровольно закроешь глаза и добровольно свалишься внутрь размалёванного в щекастую бабу саркофага. Сложишься вдвое или втрое, хотя того, как стенки матрёшки давят на тело, даже не почувствуешь: для тебя и стенок никаких нет, будто ты?— в самом центре бесконечной Вселенной. Где-нибудь в Большом Магеллановом Облаке, или в галактике Андромеды, или в Центавре ?А?… Где-нибудь, а где?— насрать, ещё и с высокой колокольни: под гашишем всегда так. Вокруг тебя захлопывается самая маленькая пустышка, вокруг неё захлопывается побольше, вокруг той?— ещё больше… Замуровывание от проблем. Полная изоляция там, где не найдёт тебя никто.Да, мультиков ты с самокруткой в зубах не посмотришь, да и вряд ли наржёшься до слёз… Но гашиш?— он как цепочка закрываний, которая поднимает тебя всё выше и выше с каждым хлопком матрёшек. Которая уносит тебя всё дальше и дальше от всех: от шестнадцатилетних халявщиков, короля тотализаторов, комитета ?жадных и ленивых?, и даже от любителя электропроводов и мороженого БЕЗ НИЧЕГО (!)?— того самого, что усыпало мои штаны звёздами после акта издевательства ложкой.И в двадцать с хуем можно пломбир любить, да? Ты от него был без ума?— только его бы и жрал днями и ночами, пока вместо пота из кожных пор мороженое не повалит. Да, прикинь: я тоже пару твоих секретиков знаю. Знаю, как ты прикрываешься чёрным как душа доктора Пиздеца эспрессо, от которого на деле во все стороны плюёшься. Ну, точнее, как?— не плюёшься конечно, по крайней мере на людях, но с первым глоточком кривишься знатно… И сразу же спешишь забросить в рот чего-нибудь сладкого, чтобы градус горечи во рту понизить?— я же тоже могу быть наблюдательным. Становишься ты похож на пацанёнка, чмырящего направо и налево всех, кто спит с плюшевым медведем, чтобы никто не додумался, что он сам без него заснуть не может.Взрослые тоже могут любить мороженое, Саймон. Взрослые тоже могут любить латте, ещё и с сиропом до самого верха. Только взрослые это не пытаются скрыть?— они это принимают, как и любой другой свой недостаток. Даже если все вокруг только его и видят.Помнишь, как всё это началось?Я почти не застал того, как ты ходишь. Для меня таким ты был всегда?— всегда находящимся в состоянии ?требуется ремонт?. Тогда к доктору Пиздецу я опоздал на сорок пять минут, потому что накануне перекутил я знатно. Секретарша красила губы в красный, хотя её это не особо молодило?— как было за сорок, так и осталось: штукатуркой на лице цифру в паспорте не замажешь, а на отходняках меня особенно не проведёшь?— мерзость всего человеческого рода превозносится в куб. В приёмной дрыхла ещё парочка кадров. А ты к доктору Пиздецу был следующим.А говорят: наркотики зло, наркотики зло… Да разве я бы встретил тогда тебя, если бы под микродотом не попутал день с ночью?Вместо тебя я увидел два больших колеса?— транспортное средство каждого белого человечка на дверях туалетов для инвалидов. Меня тогда как молнией ударило: ?Не смотри, Дэвид. Просто отвернись и сиди спокойно, хоть с этим-то ты справишься??. Я думал, что тебе будет обидно, когда на тебя пялятся. А обидно тебе на самом деле было тогда, когда люди, находя тебя в поле своего зрения, тут же отводили глаза, будто ты не только паралитик, но ещё и умственно отсталый?— авось, поверишь в то, как интересно плывут тучки по небу и как красиво шелестит листва на деревьях… А я не исключение: все мы одно стадо с одними повадками.Я как всегда сел перед аквариумом, в котором будто воронкой торнадо закручивалась головёшка крашенной матрёшки за рецепцией. Я сдерживал тошноту и пытался как всегда смотреть на рыб. Или, скорее, пытался не смотреть на тебя?— авось, поверишь в то, какой я обожатель подводных созданий… Между нами было четыре стула. И высоченная невидимая стена.Мыслишки у меня сами в голову лезли: что случилось, как произошло, где и давно ли… В общем, набор из тех самых тупых вопросов, которые задаёт тебе каждый, стоит вам только перекинуться более чем пятью фразами. Никто ж не спросит у тебя, по чём ты угорал в детстве: по динозаврам или по пожарным машинам. Всем всё равно, кем ты хотел стать и как звали твою первую любовь. В тебе все видят только мясо на колёсах.Я смотрел в аквариум и боялся: ?А что, если этот парень?— на самом деле кто-то по типу детей Индиго, и после травмы с ним случилась какая-нибудь такая хренотень, из-за которой он сейчас слышит всё, о чём я думаю? Ну, бывают же всякие ребята, которые после того, как их молния шарахнет, начинают на пианино играть, или, там, по-китайски шпрехен…?. Ясное дело, что всё это отходняк, но тогда меня трусило знатно. ?А если это всё просто маскировка? Ебучий хамелеон… Он сейчас прочитает мои мысли, встанет и меня придушит, точно тебе говорю. Ё-моё, по-моему, он на меня посмотрел…?. Дошёл я до того, что ты оказался подосланным доктором Пиздецом шпионом, который хочет запечь меня в наркологию строгого режима по приказанию моей мамаши, а ещё один раз я не выдержу. Отходняк?— говорю же…Сквозь страх оскорбить твои чувства я пытался проверить, смотришь ли ты на меня. А ещё проверить, правда ли тебе так нужна коляска. Для этого достаточно было посмотреть на твои ладони?— есть ли на них грязь? —?и шпион будет раскрыт. Тогда я ещё не забивал себе голову тем, зачем в твоих колёсах придумали железные круги поменьше. Короче, остатки кислоты в крови подбросили мне одну идейку, как всё устроить, только на этот раз чтобы всё легально и по закону.?Удивительно дебильные существа, а? Жить с самого вылупления свою бесполезную жизнь внутри мира метр на метр, а потом также бесполезно сдохнуть и также бесполезно смыться двуногими в канализацию?.Ну, я о рыбах. Тех, что в аквариуме.?То есть, им даже в голову не пришло добазариться с каким-нибудь пеликаном, чтобы выпрыгнуть из аквариума ему в клюв и улететь покорять глубины Атлантического океана? Они вообще смотрели "В поисках Немо"??.Оказалось, что ты вообще был повёрнут ко мне спиной. Я не понимал: ?Это я сижу внутри вакуума или он просто не хочет мне отвечать??. За свои сорок лет секретарша из-под своей рецепции ещё и не такое видела?— сидела себе, красилась, что только больше подкрепляло мою теорию про вакуум. Ну, а пара храпящих кадров ещё и победно обворачивала её изолентой?— из матрёшки, видно, я так ещё и не выскочил. Последняя попытка развернуть тебя и твои ладони к себе:?Ну, хотя, может, они настолько дебильные, что, пока плывут из одного края аквариума в другой, уже забывают, откуда начали плыть. Ну, типа, ?память как у рыбки?, все дела… Догнал, не??.Ладно, понял: я дурак. Надо завязывать. И с доёбыванием до инвалидов, и с марками.Упираюсь локтями в колени, стучу подошвой по полу и проверяю время. Хочется свалить, но доктор Пиздец на приёме сам себе мозг не промоет. Враз накрыла меня такая безграничная тоска, от которой и в ковчеге не сныкаешься: почувствовал я себя найденным под плинтусом скрутняком, который она и скурила до последнего комка пепла. И лучше бы моя теория про вакуум соответствовала в реальности?— ты ж не опозоришься своими словами, если слов никто не слышит. Но ты всё услышал.?Согласно эксперименту Рорау Стокса, золотые рыбки помнят о месте нахождения пищи даже спустя шесть дней. А длительность памяти некоторых особей речных карпов может даже исчисляться годами?.Молнией меня шарахнуло во второй раз. И как я после этого на ногах ещё держусь? Один?— ноль.У тебя там на коленях случайно никакой справочник по аквариумистике на завалялся? А то больно много ты знаешь. А вообще, я понимаю: походу в коляске вообще нехер делать, кроме как книжки про рыбок читать. В больничке мне скучно было так, что там и здоровый себя паралитиком почувствует, да ещё и таким, у кого чувствительность заканчивается на затылке. Уже лучше бы через окно полез, да только там же решётки… Хотя там уже б хоть диффузировать?— лишь бы с тоски не помереть. Так что я спасался как мог: тоже читать пытался. Познавал что-то там про греческий фатализм, Афины и прочую уморительно весёлую шнягу. Да уж, дорогой главврач: Ваш подъёб я заценил. Как иронично с Вашей стороны было назвать наркологию ?Спарта?.?Вот те на. А я даже не помню, что делал вчера. Это что, получается, вот у этой селёдки мозгов побольше, чем у меня??.Поблёскивая своими серебристыми чешуйками, мелкая рыбёшка проплыла по деформированному лицу секретарши. Губы накрасила?— можно теперь и за ресницы браться.?Масса мозга не определяет уровень интеллекта. Если твоя голова больше рыбьей, это не значит, что ты умнее. У Альберта Эйнштейна мозг был легче на двести грамм по сравнению со среднестатистическим мужским мозгом. Подумай логически: сколько весила бы голова Да Винчи, если бы из нас двоих был прав ты??.Два?— ноль. Ты тоже в голове считаешь??И вообще-то это алестопетерсиус. Не селёдка?.Опустил ты меня знатно?— поражение принято, ребёнок Индиго. Три?— ноль.?Мои извинения, алесто-как-то-там, без обид… А эта вот как называется, знаешь??.Брюхатая камбала внушительных размеров вальяжно пересекала аквариум?— сразу видно, кто тут криминальный авторитет.?Милоссома килебрюхая?.?Ну такое. Больше смахивает на закуску к пиву. Ё, ты глянь, как эта…?.Полосатая рыбка плавала на боку. ?Забавно??— подумал я, а потом увидел оторванный плавник.

Она медленно шла ко дну, раскачиваясь в разные стороны также, как падающая снежинка. Хвост всё ещё подёргивался: она пыталась удержаться на плаву. Бесполезно.?…прикольно плавает?.Через секунду я пожалел дважды. Присосавшийся к стенке аквариума сом, который удивительно походил на губастую секретаршу, присосался к полумёртвой рыбке. Хвост той задёргался ещё чаще. Она сопротивлялась?— умирать никому не хочется, особенно когда в состоянии вольного падения расстояние между телом и землёй вот-вот приравняется к нулю. И это тоже было бесполезно. Также, как её рождение, её жизнь и её попытка удержаться на плаву. Обмякшее тело всасывалось в рот сома, двигающего губами, как насосом. Или как поршнем в шприце.Она умирала. Секретарша красила ресницы, пара кадров беззаботно дрыхла, а соседи-рыбы проплывали мимо. Всем было насрать. Даже тебе.?Такое случается. Выживают сильнейшие?.?Это тебе Спарта, что ли?! На кой хер его завели тогда, если он жрёт что попало??.?Это чистильщик. Его купили, чтобы он чистил аквариум от мусора. Этим он сейчас и занимается?.Я охуел от жизни. Куда она ему вообще влезла? Эй, Всемирная организация по борьбе с голодом, ты присмотрись к этой ёбаной пиявке! —?наверняка слюны с него натекло столько, что вся Африка бы вдоволь напилась. Его губы всасывают рыбью голову, рыбье тельце, хвост… Усы у него дёргаются, глаза из орбит повыкатывал?— удовольствие ещё то: целая рыба перепала. Блядский кровопийца. И кто придумал то, что жизнь рыбы-калеки весит меньше человечьей??Но бля, она же живая! Она и сейчас дёргается!?.?Она стала просто мусором. Ещё тогда, когда ей откусили плавник?.Тогда сработал звоночек из кабинета доктора Пиздеца?— и секретарша вызвала тебя на приём. Ты положил ладони на колёса, развернулся ко мне спиной и отправился на сеанс мозгоебания, пока ?лысая башка? держал тебе дверь.

Я забыл о том, чтобы посмотреть тебе на руки. Припомнил я об этом только тогда, когда ты прокручивал свои колёса. У тебя все запястья были в шрамах. И пузырились белые мозоли на ладонях. Тогда я и понял, зачем в колёсах железные круги поменьше. Чтобы грязи на руках не было.?Удачи?.Ты мне не ответил. Доктор Пиздец улыбнулся тебе и закрыл дверь. А сом жрал рыбку ещё двадцать восемь минут.Мы встретились в тяжёлый период наших жизней. Насколько удивительно было то, что он у нас совпадал? А насколько удивительно было то, что лёгких периодов у нас никогда не было?В тот день я намеренно пошатался по городу, чтобы выветрились воспоминания. Немножко подогрел это дельце парой ?Перлембурга??— думал, что мне это поможет… А когда вернулся в хату, вроде как даже похныкал чуток. В голове у меня застряла та полосатая рыбка из приёмной доктора. Что с мозолями на ладонях. Застряла так, что на следующий приём на сорок пять минут я опоздал уже намеренно, хоть покутить накануне всё равно не забыл. На следующий-следующий приём я опоздал ровно на столько же. И с каждым моим опозданием стульев между нами становилось всё меньше. Стены? тоже.Застряла рыбёшка. Запуталась в рыболовных сетях. И до сих пор вылезти никак не может, как ты её только не попробуешь выпихнуть. Сом в неё впился конкретно.Так что я всегда возвращался. И в этот раз я вернулся тоже. Только ещё два метра прикупил.Кое-как я переждал ночь в своём притоне. Лампу изолентой не чинил, грибок не вычищал и вещи в пакет из ?Лидла? тоже не собрал. Субботним утром, в девять утра, я открыл ключом твою дверь. Сбросил кроссовки, куртку и дурацкую кепку с логотипом ?Ямаха?.До моего прихода ты спал в кухне. А как дверь заскрипела?— проснулся. У тебя на столе стояло пустое ведро мороженого и недопитая чашка кофе. В руках я держал электропровод?— так, как держат истероиды среднего возраста примирительные букеты в своих дебильных мелодрамах. Но выбрасывать его с третьего этажа я не собирался. Этот был мой.—?Я вот тут подумал… А если мы откинемся одновременно, то в очереди мы окажемся друг за другом?Господи. В тот момент я продал бы душу дьяволу, чтобы в моих руках оказалась камера. По типу той, на которую папаша в восемьдесят четвёртом записывал мои первые шаги. Бегом, бегом, зовите всю семью сюда! Наш маленький Саймон впервые улыбнулся. Впервые с того самого дня.Ты мастерски подбирал названия к вещам: Чёрный день и вправду был чёрным. Вокруг тьма была кромешная. Хоть глаза повыкалывай.Текут по спине вниз капли горячего пота. Текут по лобовому стеклу вниз капли дождя. Унылые дворники скользят туда-сюда, размазывая воду. Жарко, дышать сложно, и давит воздух на башку. Фары освещали вспузыренные ливнем лужи и стены незнакомого мне переулка. Я вцепился в руль и пытался держать его прямо. Полез за телефоном, но забыл номер скорой. Искал в бардачке отца аспирин и нитроглицерин, а попадалась мне только но-шпа и септифрил. Руки у меня трясутся, машину заносит из стороны в сторону, как заражённую бешенством лошадь. Я пытаюсь вспомнить номер, но мысли разбегаются: так случается?— под кайфом и мать родную забыть можно… Расстояние между машиной и следующим поворотом сокращается, а я не ебу, как остановить этого бешеного увальня: у меня в теле вагон хэша и маленькая тележка чёрного. Я не знаю, что делать. И мне пиздец как страшно.В ту секунду я уже смирился с тем, что это последние минуты моей жизни: сейчас я впечатаюсь в тупик носом этого ведра и на этом всё для меня кончится. Я даже успел в какой-то мере этому порадоваться?— за свою мать, за своего отчима и за свою сестрёнку. Которые смогут наконец выдохнуть спокойно.И я думал, что вокруг не было ни машин, ни людей. Но из ниоткуда взялся незнакомый мне парень. В своей серой толстовке и со своей сумкой через плечо он встал перед летящей на него тачкой и смотрел, как идиот. Ни отбежал, ни увернулся?— он вообще ничего не сделал. Смотрел на слепяще-белый свет фар и не видел ничего кроме. Как будто бы не хотел видеть. Как будто бы не хотел в тот день выживать.The way the light hits the road,The way I am unable to protect you.А дальше только оглушающий грохот: железо капота стопорщилось в дымящуюся гармошку. На меня полетели осколки лобового стекла и всё также уныло скользили туда-сюда дворники. Капли кипящего пота смешивались с кровью. У меня двоилось в глазах от удара головой: лун было двое, тупиков было двое, и парней, к сожалению, тоже было двое. Собрались вместе все предвестники смерти.Его прибило к стене, как серого мотылька, наколотого на гвоздик к доске коллекционера-полинаркомана. Парень лежал на капоте без сознания. Я не успел разглядеть его лицо и даже не понял, что он всё ещё был жив?— для меня он был просто размазанным пятном красного цвета, расплывающимся по его серой толстовке.Я плохой человек, Саймон. В тот самый день я даже не вышел из машины, чтобы проверить, жив он или нет. Я ничем ему не помог. И даже не вызвал скорую, хотя номер ?один?— один?— два? прорезался у меня в памяти как никогда ярко. Я просто дал заднюю и смотрел за тем, как отклеивается от стены и падает на асфальт сплошное красное пятно на его серой толстовке.

Знаешь, а ведь вся одежда на нём пропиталась насквозь, когда его доставили в реанимацию. Врачи сказали, что её можно было отжимать и вливать в тела нуждающихся во второй отрицательной группе крови реципиентов. Откуда я это знаю? Ты мне сам рассказал.Oh, I'm running away…I will never forgive myselfFor running away from you.Поворот за угол. Прямо. Поворот в другую сторону. Ты потерялся в одном из переулков?— твоё мёртвое тело осталось там. Но твоя боль была со мной. Я бежал от тебя, думая, что это поможет мне. А в голове у меня эхом повторялось одно и то же: ?Твои руки в крови, Дэвид?.Я одурачил тебя. Ввёл тебя в забвение и построил вокруг тебя четырёхметровую стену из пуленепробиваемого материала. Я заделал бетоном каждую щель, образовавшуюся между кирпичами. Ведь я так боялся, что через неё ты увидишь того, кем я являюсь на самом деле.