27 февраля (1/1)

Если ты читаешь эту эпистолу, значит, я херово её спрятал. А если ты понимаешь, что здесь написано, значит, почерк у меня не такой плохой, как загоняла мне училка шведского в девятом классе. Если ты это читаешь, значит, сегодня ты узнаешь больше, чем тебе дали бы все училки шведского в этом мире вместе взятые. Короче: лучше сядь, если сейчас стоишь. Понял, а?Сегодня двадцать седьмое февраля. Это моё первое письмо. И я попробую рассказать выдуманному тебе всё то, что никогда не смогу рассказать тебе настоящему.Описать тебя поговоркой это как пить дать: Саймон Хенрикссон?— знак равно?— ?как воды в рот набрал?.Свой рот ты открываешь супер редко, и чаще всего делаешь это потому, что грызёшь ручку, пока чахнешь над своим типа-дневником. И в двадцать с хуем нужно домашку делать, да? Только старая МАтеРАЗМАТИЧКА сменяется на старого ПСИХиАтра. Да ладно, ты занят?— всё это и дураку ясно… А сосредоточиться тебе помогает только бредовый бубнёж на фоне. Вот только нормальные люди для достижения этого эффекта включают новостной канал по телеку, а ты звонишь к упорышу под мефом. Хотя чего нам с тобой о нормальных людях вообще говорить? Нормальные люди не станут кормить торчей из своего холодильника. А ещё нормальные люди не станут лакать глазные капли из пипетки и колесить на таблетках от кашля, случайно (или вообще не случайно) обнаруженных в чужой аптечке.Знаешь, а телек в твою комнату купить всё-таки дешевле будет, чем каждый раз заново нафаршировывать аптечку дозой тропикамида с коделаком… Но кайф будет уже не тот, да?А меня описать поговоркой тоже нехер делать: Дэвид Лезерхофф?— знак равно?— ?шут гороховый?.В понедельник я был под гидропоном. Тебя забавляли мои рассуждения о том, что у всего, что нас окружает, есть душа?— я видел, как дёргался левый уголок твоего рта. Я вырывал у тебя эту многострадальную ручку, превратившуюся из предмета типичной фаллической формы в заточку, потому что слышал, как она орёт от боли, когда ты проворачиваешь её между своими зубами с таким скрежетом, будто сдираешь напыление с фарфоровой куклы.А вот в среду я был под марками. Я катался по полу, мня, что я блохастая псина, у которой пиздец как чешется спина. При этом я орал какую-то дурость про ромашки и грыз тебя за ноги?— так ты об этом мне рассказывал… А я, слушая тебя, думал вот о чём: неужели вот эти самые хриплые порции воздуха, которые ты толчками выбиваешь из лёгких, пока пересказываешь эту бредятину, можно назвать смехом?Но больше всего тебя прикалывало то, что я чудил, когда занюхивал чересчур много флакки. Пятница?— это как маленький конец света: именно в этот магический день недели ты срываешься с любых цепей. Если бы я только смог хоть на минуту попасть тебе в голову, чтобы понять, что я тогда творил… Потому что ты об этом никогда не рассказывал?— только сидел да краснел, типа как когда твоя мамаша расхваливает тебя перед корешами после того, как ты сыграл подсвечник в школьной пьесе. Только я тебя не расхваливал. И подсвечником тебе побыть не довелось. Много ты всё-таки потерял.Да, клоуном я всегда был: только кеглей и красного носа на ниточке не хватало. Хотя для тебя я бы и такое достал?— ты только закажи. И уточни, в какой из наших дней недели доставить: в понедельник, в среду или в пятницу.Помнишь, в какой из них это началось?После нашей среды я откисал от кислого?— то есть, крутил в руках седьмую тарталетку димедрола и взвешивал все ?за? и ?против? того, что размешаю её в банке пива вместе с шестью её сестричками. Ведь семь?— это число полноты и совершенства: за семь дней Бог сотворил этот мир, и ангелов перед престолом Божиим в ?Апокалипсисе? тоже семь было. Но если я задавлю всего шесть, то блевать, как в прошлый раз, не буду… Дилемма ещё та, почти как из монолога принца датского: ?Быть или не быть?. В общем, застал твой звонок меня за тем, как я выташнивал содержимое твоего холодильника.—?Дэвид?—?Бонжур, мон шери.И среди кусков этой аппетитной окрошки даже узнавались очертания грибов и мяса, пока горькая жёлто-зелёная смесь из желудочного сока и желчи стекала каплями по стенкам унитаза. Не день — а хрень, короче.Именно в это волшебное утро ты позвонил мне, как всегда, чтобы я пришёл. Штука, которая была не как всегда: день недели. Ведь в четверг у тебя твоя подружка, я всё помню. А ещё во вторник, субботу и воскресенье. Ровно на один день больше, чем у тебя был я.—?Ты придёшь вечером?—?Без базара. Выбирай начинку.—?Иди нахуй, Лезерхофф.?Лезерхофф??— это херово. А ещё херовей, когда свой латте ты заказываешь без сиропа. Я выбрал с тирамису?— с трамадолом, то есть. Уже как месяц не трогал, всё откладывал: либо на чёрный день, либо на юбилей. А в тот вечер въебал всё. Так, чтоб послаще было. И через час уже стоял у тебя под дверьми в полной нарко-комплектации и боевой готовности ушатать твою ненаглядную.Софи?— знак равно?— ?в тихом омуте черти водятся?. Ещё бы тебя я в этом убедил.Она была жонглёршей, вот только вместо мячиков у неё были мужские яйца. То ещё цирковое представление. Когда со своим кренделем она собачилась, ты был её плакательной жилеткой. Когда она хотела превратить их отношения в американские горки, ты был её хахалем на провоцирующих фотках. Вот только твою коляску она отодвигала подальше, чтоб в кадре не дай боже не засветилась… ?Мой пихарь дефективный?! Да ты что! Ни в коем случае! Не для таких моя ягодка зрела…?. А когда этот шнырь уезжал по своим важным-бумажным делам, ты становился её мастурбатором. Куском мяса с торчащим пенисом. Хотя для меня вообще непостижимо, как твой пенис после всех этих мук ещё способен торчать… Ведь эта коза и мёртвого трахнет. Помнишь ?Некромантик?? Ёбнутый фильм, но ты других и не смотришь. Так вот, если бы ты однажды отправился к праотцам, она бы сто пудов тебя отрыла. Вбила бы в твою напоминающую по консистенции варёные овощи плоть фаллос и скакала бы на нём, пока вагина по швам не треснет. Хотя, даже если бы она трахала твой труп, сам процесс вашего миленького любовного акта не потерпел бы никаких изменений: ты?— ничего не чувствуешь, а она?— издевается над тобой, как может. Вся такая милая?— девчушка, навевающая ассоциации с отличницами, юбками по колено и охапкой книжек с сонетами Петрарки да Шекспира… А на деле как прижмётся своими сиськами к твоей груди, так и постанывая ?покрути мои соски, покрути мои соски?, как вгрызётся тебе в кожу, по типу она чупакабра зубастая, как схватится за твоё горло руками, что и дышать нечем… Мне. Когда я вижу, что у тебя на шее появляются новые засосы, которые ты пытаешься прятать от меня за капюшоном. Но я же не слепой. Хотя порой, глядя на вас, не отказался бы закапать себе в глаза серной кислоты из пипетки от тропикамида.Да, а ещё она ёбаная нацистка. Потому что только уёбки из Третьего Рейха делали из здоровых людей безногие подушки для ебли. ?Почему Вы пошли этой дорогой так поздно, молодой человек? Почему Вы так глупы???— так ты писал в своём домашнем задании. На кой чёрт ты спрашиваешь, если знаешь ответ? Забыл? Я припомню: С-О-Ф-И. Недостаточно аргументов? ТЫ ПОШЁЛ ПЕШКОМ. Ещё? ТЫ ПЕРЕСОБАЧИЛСЯ СО СВОЕЙ СУКОЙ. Это же из-за её тупых выебонов белые халаты усадили тебя в инвалидное кресло. И это из-за неё ты теперь и посрать спокойно не можешь.Где твои глаза, Саймон? Ты для неё банка тушёнки из человечины. А для меня ты?— Человек.Долго стоять под дверьми мне не пришлось: я быстро ключ от твоей квартиры нашёл. А темно у тебя было?— ни зги не видно. Хрень, которая была не как всегда: ты не чахнешь над своей домашкой от мозгоправа, выгрызая из своей несчастной ручки отвёртку или ключ зажигания. И статистику смертей по миру тоже не анализируешь, вообще не моргая. Сто восемьдесят тысяч единиц рода людского жмурится, и в то же время триста восемьдесят тысяч вылезает из влагалищ своих мамаш и делает первый глоток воздуха?— и это всего за один день! Цифра туда, цифра сюда… Ты стал бы маньяком, если бы не стал инвалидом. Так что в каком-то смысле нам всем повезло, а?Короче, хрень, которая была не как всегда: твоё обтянутое старыми тряпками тело из костей и кожи распласталось по незаправленной кровати. Когда ты такой, я сразу вспоминаю о том, что ты болен. Один из ?людей с повышенными потребностями?, как вечно приговаривал наш лекарь.Ты занял моё место, так что мне пришлось занять твоё?— стульев у тебя в квартире ведь больше нет. Знаешь, если бы мне пришлось тоже просидеть на этом четырёхколесном чудо-троне до конца жизни, меня бы на планете Земля больше никогда не увидели: спина болит, как пиздец. И что мудрёного в том, что мне приходится ширять тебя морфином?—?Я сегодня сам смог.Голос у тебя такой хриплый. И лучше бы это была просто пневмония.—?Поздравляю с Днём потери задвигательной девственности.Пиздец твоей квартире. Кого ты сюда приводил? Воняло здесь, как в аптеке. Твоя несчастная пещера выглядела, как городская библиотека после девятибалльного землетрясения?— книжки ты расшвырял по всей комнате, и клал ты тот самый пенис на то, как под стимуляторами я долго и муторно расставлял их по цветам радуги и алфавитному порядку. Под ногами звенело стекло и хрустели пластиковые блистеры колёс, прописанных тебе белыми халатами. Найти иголку в стоге сена было бы легче, чем отрыть твой стол под разорванными в клочки страницами из дневника?— того самого, что ты пишешь для лысого психа с фамилией на ?П?… Доктор Перссон? Полссон? Пиздец? А в алфавитном порядке также будет?Сложно представить, как этот жалкий маленький организм, похожий на моллюска, отлепленного от стенок своей ракушки, способен обратить вылизанную квартирку интеллигента среднего класса в настоящий притон… Подскажешь ли ты, Саймон, что орало твоё горло, что ты сорвал себе голос? Поделишься ли секретом, как такие тонкие пальцы перевернули двухметровый шкаф? И поведаешь ли мне тайну о том, на кой чёрт ты всё это сделал?Дёргающееся и скрючившееся в букву ?С? тело молчало, всё ещё держа одноразовый баян в руке?— так и дохнут пырики в публичных толчках, засаживая себе торжественный золотой укол и получая приглашение на выпускной из жизни. Пальцами ты давил на дырку в своём левом запястье, каждый шрам на котором что-то значил.—?Ты б ещё в капилляр в носу ширнул…—?Да хоть внутримышечно.Голос у тебя тянется, как нитка густой слюны после рвоты. И лучше бы это был просто морфин.—?Ну прям, настолько херово?—?Четыре куба.—?Ты чё, ёбнулся?Я бы вставил тебе хороших словесных и, может, даже несловесных пиздюлей за то, что ты так обторчался. Но не вставлю. И дело не в том, что звучать будет неубедительно, потому что я сам обторченный?— и даже не выше крыши, а выше сраной стратосферы… Просто тогда, когда в твоём желудочном соке растворяется целая фабрика по изготовлению тирамису, ты становишься на шаг впереди среднестатистического абсистента. То, что ебёт ему мозг днями и ночами, при тебе даже ширинки не расстёгивает. Будто ты сдал все свои чувства в приют на временное попечительство. И с каждым задвигом возвращалось к тебе обратно всё меньше.Мне было удивительно насрать, что тебе не хватало засадить ещё три пятые, чтобы скопытиться. И мне было удивительно насрать, что в этот раз ты засадил на одну пятую больше.Ну, грозится твой мешок из костей не выдержать четыре миллилитра. Ну, грозится он погнать тебя из кожаного костюма в шею. И чё? Что он там может, мешок этот? Всё это?— капли липкого пота, стекающие по твоим вискам, и судороги, бьющие твои обвисшие мышцы, и свист вместо голоса?— просто дешёвый ход ленивой страшилки, на подобии затрахивающего своей предсказуемостью ?Кошмара на улице Вязов?. Говорить можешь? Людей узнаёшь? Где находишься понимаешь? Ну всё: значит, годен?— распишитесь вот тут… Своё завтра ты ещё увидишь. Поверь мне на слово.А послезавтра… Это уже вопрос. Один из тех, на которые мне было так же удивительно насрать. Я не напрягал свои мозги мыслями о том, что такими темпами уже третий твой задвиг может кончиться летальщиной, о которой пишут на инструкции в коробке с десятью ампулами образованные дилеры с прикрытием в виде диплома бакалавра фармации. Под трамадолом свои мозги я вообще никакими мыслями не напрягал. И я знаю, что ты теперь тоже. Сломавшийся под иглой стрейт-эйджер. Растоптанный ногами жизни ребёнок. Один из ?людей с ограниченными возможностями?.—?Дать бы тебе налоксона два по ноль пять. И по ебалу раз так двадцать пять.—?Мне больно, Дэвид. И боль не проходит.То, что динамят глаза вечнотрезвых позёров, под балдежом я видел во всех подробностях: то, как сходятся и расходятся твои изъеденные губы, пока ты на отвали выкашливаешь мне ответ, например. Каюсь: может, я только поэтому и задалбывал тебя своими тупыми вопросами. А ещё замечал я то, как раздувалось и сдувалось твоё тело, поднимая и опуская кокон из одеяла. Я видел тебя одним большим лёгким с пулевым ранением?— бедным органом, больше не находящим в себе сил выполнять свою функцию. Дышал ты глубоко и редко, но за минуту я насчитал целых девять вдохов. Так что ты ещё бодрячком. Хотя факт твоей биологической кончины с остановкой сердечного тук-тук и прочей поебенью значения имеет теперь ровно нуль. Мы двое итак давным-давно позагибали копыта. И отсчёт нашего гниения пошёл от той самой секунды, когда терапевтической дозы нам стало мало.То, что ты оттягиваешься под морфином, мне нравилось процентов так на пять из ста. Познавая все неизведанные уголки делирия, ты смотрел, как я поджигаю сигарету, но меня при этом не замечал. Ура! —?вот и пришёл конец недовольному бубнежу про то, что от меня воняет гаже, чем от бомжа… Я вдыхал дым, от которого теперь почему-то реально воняло бомжами, и спешил его выдыхать?— вот тебе и своеобразная искусственная вентиляция лёгких. Под наркотой своё дыхание поддерживать полезно: кто знает, когда на тебя нагрянет паралич? Может, тогда, когда в пустой квартире отметка десятого куба в твоём пустом шприце покажется тебе чересчур привлекательной. Или тогда, когда ты будешь счастливей щенка при королевском дворце. А когда ты просто возвращаешься домой, шатаясь по улицам ночного города, нагрянуть на тебя он может? Да можешь не тянуть руку, Саймон. Никто не сомневается, что ответ на этот вопрос ты знаешь лучше всех.—?Да ты так объебался, что у тебя щас не боль?— вся жизнь перед глазами пройдёт… Только когда к концу тоннеля подлетать будешь?— тормози.—?Зачем тормозить?Глаза твои бегают по потолку вместе с ползающей по нему мухой. У тебя в доме вечно полно всякой живности. И мёртвости. Круглые плафоны твоей люстры ещё чёрт знает когда превратились в могилы для мошек-однодневок.—?Зачем, зачем… Расскажешь мне, что там, да как. Буду знать, чего Боженьке можно наплести, чтоб меня тоже в Рай пустили.—?Забудь об этом, Лезерхофф. Тебе прямиком на шоссе в Ад.—?А ты что, уже с Вездесущим нашим перетёр?—?Ещё нет. Но зато я его уже видел. Он здесь местная звезда, знаешь. Вставляют его лицо на каждый рекламный щит с надписью по типу: ?И нет иного Бога кроме Меня, Бога праведного и спасающего нет кроме Меня?…—?Чувство собственной важности взлетело до небес, а?—?Пробило потолок Рая.Не заржать было сложно, да и я вообще не пытался. Всё: допрыгались мы с тобой, мон шери. Началась терминальная фаза?— бред. Ну, а точнее, тупейшие абстрактные идеи. При чём индуцированные: на меня тоже распространились. Вспомнил я, как крыша моих заказчиков поехала в прямом смысле этого слова: их тупые бошки попротыкали упавшее полотно сделанного моими объёбанными руками потолка насквозь и позастревали в нём, как три ярко-красные вишенки на кремовом торте. Папа вишнёвый плод, мама вишня и дочка вишенка… Не зрелище, а просто умора. Жалко только, что начальник прикола не заценил.—?А борода у него есть?—?Представь Киану Ривза.—?Из фильма ?Джон Уик?, что ли?А ты не смеялся. Ты вообще редко когда смеялся. Но вот что я заметил: в моменты веселья у тебя смягчался взгляд, и лицо в кои-то веки становилось попроще посмертной маски Альфреда Хичкока. Как сейчас.—?Здесь все звуки такие громкие. Сердце бьётся так сильно, будто грудная клетка?— это барабан, по которому стучат изнутри. А таких барабанов тут… Целая толпа.Делаю затяжку, перевешиваю голову через спинку твоей коляски и выдыхаю дым в потолок. Ну точно на ходу мне сказку сочиняешь: под опиатами пульс замедляется, и иногда настолько, что наступает крышка. Поставили передо мной бы ряд из подопытных упоротых человечков, я бы того самого, опийного, нашёл как нехер делать. Сам уже наслушался этой барабанной партии?— настолько тихой, что закрадывается мысль: может, я уже того? Сдох?Твои вялые пальцы еле царапали простыню. Как же громко шебаршит твоя долбанная наволочка… Звук разлетается по воздуху и отбивается от моих барабанных перепонок ударными волнами. Два минуса трамадола: муха жужжит погромче взрыва Царь-бомбы и курево бомжами воняет. Бесит так, что пальцы бы тебе сломал, только вставать впадлу.—?Ещё здесь пробка. Очередь из ста восьмидесяти тысяч человек. Все толкаются и визжат. Потому что Бог сказал: ?Да будет свет!??— и стал свет. Да такой, что хоть закрывай глаза, хоть не закрывай?— всё равно не спасёт…—?Так вот откуда появилось слово ?жмур?.—?И здесь же появилось ?послание с того света?. Я только что видел, как номер сто сорок две тысячи двести девять вскрыл свой конверт. И знаешь, что там написано? Сейчас снова будешь смеяться.—?Стреляй.—??Не улетай, дедушка?.Ты прыснул со смеху. А во мне осталась ещё капля эмпатии.—?Да ты гонишь. Какая, бля, почта в Раю? Межпространственная? Кто там письма разносить будет?—?Ангелы.—?Новозаветные, Ветхозаветные?Ты вздохнул так глубоко. И снова надел посмертную маску Хичкока.—?Софизаветные.Присел я так хорошо, что дотлевающий комок сигаретного пепла упал мне на джинсы. Дырку на матне я пропалил нехилую. Но в голове у меня всё повторялось: ?Софи, Софи, Софи…?.Ну, приехали, дружок. Выгружаем чемоданы и выметаемся отсюда.Да, у вас двоих вроде бы была любовь, прямо как в сонетах Петрарки и Шекспира. Ну, или какая-нибудь очень больная и извращённая на неё пародия. К тебе она приходила, чтобы тебя трахать: трахать твоё сердце, твой мозг и твоё тело. Навешивала на тебя свои проблемы, как навешивают цветную мишуру на ёлку: ?этот розовый дождик мы повяжем ему на горло, этим жёлтым мы свяжем ему руки, а этим синим захерачим его пищевод до самого желудка, чтоб ни слова не спёзднул?— на кой чёрт сдались мне его диагнозы, рефлексия и книжки Лавкрафта да Баркера??. Подружка твоя очень старалась. Так много носила с собой серпантина, что и ёлку под ним потом не было видно: ?Ну почему, почему нету записи на пятницу? То есть я вынуждена ещё неделю ходить как бомжиха?!?. Цепляла на тебя шары, ангелков и прочую новогоднюю дребедень: ?А если это не просто прыщ? Это же может быть опухоль, рак молочных желез, или папилломы! Проверь ещё раз!?. На голову напяливала тебе звезду: ?Ты не поверишь: вчера я нашла золотое кольцо у него в носке! Как думаешь, что это может значить??. А в самом конце обворачивала тебя в пару слоёв гирлянды, чтоб уж наверняка: ?Вчера этот подонок выложил фотки со своей проституткой, так что раздевайся: будем тоже фоткаться…?. Только уши твои она не трогала. Кто-то же должен был её слушать.И так каждый вторник, четверг, субботу и воскресенье. В наши дни недели я пытался тебя выпутывать из этого цветного дерьма: срывал гирлянды, разбивал новогоднюю дребедень и выматывал тебя из серпантина, как тупую муху из паутины чёрной вдовы. А ты, только высвободившись, сразу же к гитаре рвался: играл мне минорный перебор и просил оценить. Струна на четвёртом ладу?— две открытые?— струна на втором ладу?— две открытые… А дальше я не слушал.?Что думаешь??.?Заебись. Готов поспорить, что она с трудом сдержит свой сквирт?.И что я должен был тогда говорить? Я же знал, что этот перебор ты для неё сочинил. Ты же даже её именем его назвал. Так что говорить мне не хотелось. Хотелось вот что: вырвать у тебя эту ёбаную гитару и разбить её об голову твоей шлюхи. Чтобы к твоему дому она больше на пушечный выстрел не подходила. Чтобы она просто не могла больше этого сделать. Также, как ты не можешь больше ходить.Ты можешь влюбиться в каждого, кто покажет хоть каплю доброты к тебе. Проверь свои весы: по-моему, они с браком. Иначе почему капля Софи весит для тебя больше, чем всё моё море?Я же тоже могу сложить тебя в коробку, закрыть крышкой, ещё и обмотать с пару раз скотчем, чтоб понадёжней было. Я же тоже могу обернуть ?подарочек? красочной бумагой в несколько слоёв:Слой первый: ?Позавчера меня ссанными тряпками погнали из моего кружка Членов Молодёжного Общества (сокращённо: ЧМО), потому что я в третий раз пришёл объёбанный. Бог любит троицу, знаешь? А вот Анонимные Наркоманы не любят?.Слой второй: ?Вот прикол?— мой арендодатель поставил мне ультиматум: либо я отдаю ему бабки за три месяца, либо я уёбываю до понедельника. Уебан ещё тот. И, знаешь, надеюсь я хоть убраться до понедельника успею, чтобы в зале присяжных потом не светиться. Не хочется же устраивать моему папаше головную боль с подачей иска в суд на своего квартиранта?.Слой третий: ?Ты назвал меня ?далматинцем?, когда увидел, что у меня под футболкой. Только это не родимые пятна, Саймон. Хочешь знать результат моего анализа на ВИЧ? Не хочешь? Хах, понимаю… Я тоже не хотел бы его узнавать. Никто не хотел бы такого о себе узнавать. Белых вещей у меня всегда было как кот наплакал, теперь же я не ношу их вообще: ни хера не отстирывается. Язвы ведь кровоточат. Это не ?у Дэвида родинка?— Дэвид уродинка?. Это саркома, Саймон. Это плюс-минус два года?.Слой четвёртый: ?Поздравь меня: я счастливчик. Завтра у меня будет выходной. И послезавтра. И послепослезавтра. И после-после-после-после… Я разве не говорил, что начальник послал меня нахуй, после той самой вишнёвой истории с натяжными потолками? Вывод: никогда не ходи на работу упоротым ПВП, иначе полетишь оттуда дальше чем видишь?.Слой пятый: ?Я припхался к матушке домой, когда у неё был день рождения. Презент ей даже купил: духи, какие-то фужерно-фруктовые?— я хоть и не мастер, но все парфюмы в магазине перенюхал, хоть потом и нюхалка отказала… Начал ей там плести что-то по типу ?счастья-здоровья?, клясться в своей глубокой платонической любви, а дверь у меня захлопнулась прямо перед носом. Замок провернулся два раза: трынц, трынц… А потом ещё один замок: щёлк, щёлк… Смешнее я в своей жизни ничего не слышал. Больнее тоже?.И это, мон шери, только пять. Всей цветной клеёнки для рождественских подарков в этом мире не хватит для того, чтобы я рассказал тебе обо всём. Но ещё я бросить эту коробку под ёлкой?— бросить, и уйти куда Макар телят не гонял, к своему выдуманному кренделю… И пускай какой-нибудь лох в понедельник, среду или пятницу разворачивает свой ?подарочек?.А она может подарить тебе всё своё море? Взяться хоть раз за тряпку, чтобы помочь убрать тебе твою дыру, или на крайняк хавчик для тебя приготовить, хоть ты и вечно брюзжишь, что всё можешь сам… Прошвырнуться вместо тебя по всем инстанциям, где каждый хуй, начиная от коммунальщиков и заканчивая пенсионным фондом, выебет тебя в уши, в рот и раком?— вместе со всем отделением за компанию. Прошвырнуться просто потому, что самому тебе показываться на людях не хочется. А вштыриться на заказ, чтобы тебе не так скучно было над своим дневником, она сможет? А стать Профучастником И Деепричастником Общества Реабилитации Ограниченных Молодых людей? Занимать тебе денег на неопределённый срок, потому что брать просто так ты никогда не хотел?— всё обещал вернуть, когда реабилитация кончится (не кончится). А самой после спонсирования инвалидов питаться только лапшой и димедролом она может? А вмазать тебя морфином у неё получится? А вмазать тебе, когда ты с ним перебарщиваешь? А будет она за жабры тебя хватать, чтобы ты взялся за свои неловкие сгибания и разгибания ног во всевозможных местах по восемьсот десять раз на каждую, как твой костоправ тебе велел? Стоять над тобой, считать вслух, делать это за тебя, потому что твоя ?идинахуй?-ка уже сломалась, и ты решил притвориться мёртвым… Нет, такое ты ей бы сделать не позволил: она же не должна тебя видеть жалким, да? Для неё ты должен быть мужиком. Больше не прямоходящим, но хотя бы с торчащим агрегатом. А больше ей от тебя ничего не нужно было.Венистая кисть, торчащая из посмертной маски Хичкока, сломала ещё одну ампулу. До смертельной тычки сейчас останется две пятые.И в тот момент вся плавающая в желудочном соке фабрика тирамису пошла нахуй?— я протрезвел мгновенно. Ну, то есть, так мне казалось… По-другому казаться не может, когда вытесненный незнакомцем с именем на ?Т? мозг из последних сил тянет вниз рычаг, подписанный ?Паника?, и все те чувства, сданные в приют на временное попечительство, возвращаются обратно в удвоенном количестве, размножившись почкованием. Типа как дрожжи. Или чёрная плесень.—?Ты, бля, ёбнулся? Завязывай, ёбаный ты торч!У всех нарков так: сначала ты клянёшься себе, что твой шприц одноразовый, а потом набираешь ещё один куб в свою использованную машину. Точно также, как обещаешь приятелям, что втираться будешь только по пятницам. И точно также, как клянёшься своей мамаше, что сможешь спрыгнуть, когда тебе захочется.В скрипе твоего инвалидного кресла подо мной услышался мне тошнотворный кошачий визг. Когда боишься, слово ?впадлу? из башки улетучивается. Ломать пальцы я тебе больше не собирался. Но окажешь сопротивление?— я за себя не отвечаю.—?Харэ наркоманить, ты, придурок!Тебе похер: кого ебёт, что там лепечет это тупое чучело? У тебя в руке баян?— а это почти то же самое, что палочка в руках у Гарри Поттера: ещё не в ту тебя Страну Чудес отправить может… Ну, а раз лепета чучела ты не слышишь?— чучело отберёт у тебя твою долбанную игрушку.—?У тебя от этой хуйни до конца жизни хер и домкратом не поднимется, а инвалид-импотент?— это ну уже по всем фронтам пролёт!Пришлось с тобой побороться, чтобы шприц вырвать, да только под кайфом ты совсем тюфяк. Я бы мог расквасить эту хрень об пол, чтобы тебя напугать, но продукт тратить жалко. Поэтому из своих рук твой морфин я не выпускал. Себе, что ли, вогнать?— тебе на зло?—?Лезерхофф, сука! Верни!Шприц я поднял вверх?— и одновременно нашёл способ поднять тебя с колен: ты б только видел, как ты рьяно пытался достать свою игрушку, едва не карабкаясь по моей кофте… Всё подтягивался, тащил мои руки вниз?— ну в натуре зомбарь из ?Обителя зла?. А мне всё похуй. Ты бы и в адеквате его не достал. Может, достал бы, только если бы не знал, для чего внутри колёс инвалидной коляски есть железные круги поменьше.—?Хватит с тебя, понял?! Лавочка закрыта, всё, расходимся!—?Отдай, уёбок!—?Кого подружка твоя трахать будет, дебила ты кусок?!—?МУЖА, БЛЯДЬ, СВОЕГО!Вот тогда и полилась вся та ?вода?, которую Саймон Хенрикссон ?как в рот набрал?.Неспроста её шнырь ту цацку в носок свой запихал. И неспроста после ухода твоей подружки звезду на башку ты напяливал мне: ?Она надела то кольцо, которое он ей подарил. Сегодня в нём приходила. Как думаешь, что это может значить??. Побрякушка, конечно, мощная: красное золото девятьсот пятидесятой пробы, радированное покрытие, бриллианты, вся херня… Я тебе отвечал: ?Да ну что это может значить? Чувак хочет глубокое горло, вот и пудрит ей башку всякой хуйнёй?. Но он, походу, уже давно решил: Софи станет его женой. Долбанный мазохист, по-другому сказать у меня не получится, да и пробовать не буду?— адекватный человек бы предложение этой падле в жизни бы не сделал. Но тебя он всё-таки обогнал, а? Жесть: даже страшно представить, чем бы я питался, если бы ты решил сделать это первым… Передаю привет всем крысам на свалках Стокгольма: хорошо, что нам не довелось убивать друг друга за сгнивший помидор.—?Она меня кинула, Дэвид.?Извини но нам нужно прекратить наше общение. Я счастлива с ним. Прощай?.Вот тогда и повыпрыгивали все ?черти? из ?омута? Софи.Ссыкло. Массы яичников у неё не хватило, чтобы сказать тебе об этом в лицо. И даже чтобы позвонить тебе не хватило. Всё, что она смогла?— написать тебе сообщение, да ещё и такое, чтобы по количеству символов в одну смс-ку втиснуться: две?— это уже слишком много чести. Даже запятую одну не поставила, чтобы было точно тютелька в тютельку… Да какое там море? Это даже не капля доброты, это?— её ёбаный кварк. Меньше уже некуда.Ну да, ты пробовал ей позвонить. Пробовал сорок два раза. Но: ?к сожалению, этот номер больше не обслуживается оператором или ещё не был создан??— это ты уже выучил наизусть. Голос робо-тёлки из динамиков как воды попить заменил бы зомбирующие пластинки на фон. Внимай: она тебя сбрила. ?Новая жизнь?— новый номер телефона!??— девиз твоей подружки. Бабы?— они такие. И похуй, родили они тебя или собирались от тебя родить.В своей жизни я видел только, как у тебя слезились глаза: иногда на морозе, иногда над твоей книжкой. Тогда я пытался представить, как бы ты выглядел, если бы плакал. Ну, точнее, рыдал. Так, чтобы по-настоящему: со склерами краснее, чем у гидропоновых укурышей, с безобразно размазанными по ебалу прозрачными соплями, с забитыми солью порами и с нечеловекоподобными завываниями навзрыд. Почти так ты и выглядел сейчас, наверное. Я бы сказал точно, если бы ты повернулся ко мне лицом, а не орал в подушку, как ёбнутый.Хотя ёбнутым скорее был из нас двоих я. Весь ?горох? в ?шутовской? башке Дэвида Лезерхоффа сварился до состояния аль денте?— жрать подано, мон шери. Шприц я до сих пор держал в воздухе, и, если бы не трамадол, рука бы у меня уже отвалилась. Теперь ты виделся мне слизняком, засыпанным столовой ложкой соли. Как они шипят, ты бы только слышал… Это медленная и мучительная смерть. Там морфин не поможет, и мини-скорая для моллюсков тоже?— там лучше сразу размазать о пол подошвой. Тебя размазывать о пол мне было жалко, а мини-скорой для моллюсков с мини-водителями и мини-носилками в принципе не существует. Ты ввёл меня в такой ступор, что слова ?ступор? было мало, чтобы описать всю ?ступорность? внутри меня. Что тебе говорить? Что с тобой делать? Ты был как сбитый на обочине междугородней трассы оленёнок, который будет умирать слишком долго для того, чтобы просто его бросить, и при этом слишком быстро, чтобы отвезти его к Айболиту для животных. Но часики-то тикают.Ты шипишь что-то о том, что:—?Моя жизнь?— это БЛЯДСКИЕ АМЕРИКАНСКИЕ ГОРКИ, а я?— жалкая глыба МЯСА, прикованная цепями к своему СИДЕНИЮ и ВЫНУЖДЕННАЯ КАТАТЬСЯ ВВЕРХ-ВНИЗ НА ЭТОМ ЁБАНОМ АТТРАКЦИОНЕ!И оленёнок закрывает свои глаза.Смеёшься так, что холод бежит по горбу:—?Мать струсила… Отец забил хуй… А Софи выходит замуж за своего уёбка…И выпавшие лёгкие оленёнка готовятся ко сну.Орёшь какую-то хрень, по типу:—?Все, ВСЕ меня бросили! А Я ОСТАЛСЯ ОДИН!И тонкие ножки оленёнка больше не вздрагивают.Голос у тебя скрежещет и вибрирует, выворачиваясь наизнанку в своей агонии:—?КОНЕЧНО: КОМУ НАХУЙ НЕ СДАЛСЯ ЁБАНЫЙ ПАРАЛИТИК, ОСОБЕННО ТОТ, КТО ТАК В ВАС НУЖДАЕТСЯ?!И маленькое сердце оленёнка затихает навечно.Если муха жужжит погромче Царь-бомбы, то децибелы твоего ора находились где-то на одном уровне с вращающимся Пульсаром. Сломанными пальцами, к сожалению, ситуацию не склеишь?— мне оставалось только глохнуть. И думать о том, как жалеет тебя моё сердце. Ему было так же жаль, как когда оно видело раздавленных улиток на дороге. Знаешь, оно тогда даже подумывало вернуть тебе твой шприц. Мы ведь оба знали, что тебе это поможет?— нам всегда помогало. Одна тычка?— и всё, до следующей дозы можно не париться, проживая свою беззаботную и прекрасную жизнь от укола до укола…Но мозг был против. Этот затраханный нами двумя пидор вообще редко когда не был против. Последний наш мостик к адекватности, в котором ступеньки итак смыло волной?— вот кем он был. Его твои вопли бесили до невозможности. Он подговаривал нас хорошенько тебе въебать да разложить по полочкам, почему в твоих руках на самом деле находится лотерейный билет с надписью ?ДЖЕКПОТ!?. Аргумент номер один: тупая овца оставила тебя в покое. Аргумент номер два: тупая овца оставила тебя в покое. Аргумент номер три: можно сэкономить на помолвке. Этот день он уже отметил в календаре как второй свой день рождения. Радости в нём было столько, что приглашение на вечеринку он разослал всем своим внутрибрюшным корешам?— всем, кроме сердца.А наш Гость имел своё мнение. Ему ничто не втемяшит своей правды в башку?— ничто: ни сердце, ни мозг, ни я. Всё ему пустой звук. Он частенько здесь шатался: доёбчивый ревизор, раздающий замечания налево и направо. Он всех равнял под свою эфемерную гребёнку. С Его приходом твоё тело на самом деле и не твоим вовсе становится. Ты?— так, всего лишь резервный источник сознания. Пялясь на прямую трансляцию происходящего сквозь ядерные поры, я тонул в густой кариоплазме, по консистенции напоминающей сырой яичный белок. Мои руки что было силы держат бинокль?— без него хер что-то разглядишь. Ведь фильм-то интересный: называется ?Гниение на обочине?, ещё и с Альфредом Хичкоком в главной роли… А мне никак не пробраться сквозь двойную оболочку ядра, чтобы занять своё место в списке действующих лиц. Для меня роли нет. Я?— зритель, прикованный цепями к сидению. В рот мне запихивали сырный попкорн, по трубке в нос вливали мне колу. А каждый орган собачкой бегал за Гостем, вымаливая у него одобрение. Здесь Ему подчинялась каждая клетка. И звали его Трамадол.Сердце подсказывало мне, что мне тебя жаль. Мозг убеждал меня в том, что это повод выпить. А Он сказал, что мне похуй. И Его мнение на весах значимости перевесило всех внутрибрюшных корешей вместе взятых.Помнишь, как Мы с ним сказали это?—?Ну, это конец. Остаётся только повеситься.Тогда оленёнок открыл глаза. Тогда задышали его лёгкие, вздрогнули его тонкие ножки и забилось его маленькое сердце. Тогда у него появился смысл жить.С поднятым вверх шприцом, как с белым флагом капитуляции, я смотрел на тебя и очень хорошо знал, что ты сейчас чувствуешь. Твоё маленькое тело заточается Морфином в зеркальный лабиринт, где ты панически носишься из угла в угол, как помойная крыса, держащая у себя в голове за цель не гнилой помидор, а правду?— правду о том, кем были все окружающие тебя люди, такие одинаковые и так на друг друга не похожие… Генератор случайных эмоций сломался: он выдал десятизначное число. Чёртов калейдоскоп из Саймонов Хенрикссонов. И какой из них засверкает в лучах солнца? Сбегая от тупиков под смех ?М?, ты пытался понять, кто из вас всех является наклонной, а кто?— её проекцией. А солнечный луч тоже не стоял на месте. Преследуя тебя, он освещал каждый силуэт на своём пути: и тогда пузырями раскалённой лавы взрывалась бурлящая в груди ярость, затем кисельными реками ползла по высушенным каналам усталость и после кислотными ливнями орошала надгробные плиты печаль. В твоей затуманенной башке роем жужжали пчёлы-мыслишки: о том, что ты?— всего лишь отражение, смотрящее сквозь пуленепробиваемое зеркало на того настоящего Саймона, лицо которого покрыто слоем кровавых корок. И, управляемый ниточками Морфина, ты казался себе только лишь сотворённым по подобию Бога существом. Хотя Богом был ты сам.Опустив флаг капитуляции, я смотрел на тебя и очень хорошо знал, что ты сейчас чувствуешь. Ведь я сам уже через эту огонь-и-воду проходил раз с тысячу. И я не дался диву, когда луч солнца поймал в зеркале ещё одну твою копию: теперь ты был макетом опорно-двигательного аппарата из кабинета биологии, бездвижно валяющимся в одеяльном коконе до прихода нового дня.Все твои слёзы уже давным-давно засохли. А мы с ?Т? считали твои вдохи, сидя на твоём месте, как два сторожа, запертые в одной кладовке. В три утра тебя пришлось хорошенько потрясти, чтобы ты не забыл вдохнуть в девятый раз. Иногда мы ловили себя на диком желании того, чтобы твоё состояние кататонической полукомы поменялось?— да хоть на ту же самую бурлящую ярость. Ты ведь тоже не спал: твои веки ни на секунду не смыкались. А равно пропорционально не смыкались и мои.Да, мои. Больше не наши. Каждый гость рано или поздно закрывает дверь с той стороны.