Месть (1/1)

После инцидента в душевой мужчины делали вид, что незнакомы, стараясь избегать случайных встреч, дабы не провоцировать друг друга. Ведь они оба прекрасно понимали, что даже несмотря на перспективу отсидки в ШИЗО и, как следствие?— продления срока, если коса вновь найдет на камень, то их опять, как и у умывальника днем ранее, ничего не остановит. Но все же у Бенедикта из головы не выходил Вилле: отчего он так истощен? Как и, главное, на чем он вообще попался? Эти вопросы не давали Бену покоя, а спросить напрямую он, разумеется, тоже не мог: несмотря на доводы Вилле, он был уверен, что именно из-за него и оказался в Тирзхаусе. Все утро мысли Бенедикта были заняты бывшим любовником: с одной стороны?ему было жаль финна, а с другой?— Бен все еще был обижен на него. Но тем не менее Камбербэтч решил разведать о его ?тюремной жизни? у своего нового приятеля Томми Уотсона, только вот не знал, с чего лучше начать, откуда лучше зайти, чтобы все выглядело так, будто это все чисто из праздного интереса, между делом. Так, чтобы Томми не понял, что Ви ему все еще… не безразличен. Этим Бен был озадачен до завтрака. Но после, вернее, во время него на мужчину навалилась проблема куда существеннее и весомее, чем душевные терзания. И решение ее стало куда более насущным вопросом, чем выяснение отношений с Вало. Третий день пребывания в колонии начался для Бенедикта так же, как и первые два, и, в общем-то, не сулил ничего нового: подъем, перекличка, досмотр. К слову, Камбербэтч не на шутку проголодался: его больше не смущал ни скудный рацион, ни убогая посуда, воняющая ?псиной?, ни что-либо другое. Голод, как говорится, не тетка. Но его ожидал неприятный сюрприз. Очередь тянулась бесконечно медленно. Лишь монотонные возгласы ?Следующий!? заключенного на раздаче не давали Бену задремать прямо в людском потоке. Но вот, когда наконец он был у цели, дежурный сделал вид, что не замечает его, не плюхнув поварешку баланды в железную миску, и равнодушно крикнул свое привычное ?Следующий!?. ?— То есть как это понимать?! —?возмутился Бенедикт. Но тот, несмотря ни на ?звездный? статус арестанта, ни на то, что и сам является поклонником Шерлока в исполнении Камбербэтча, опять поглядел на него, правда, даже как-то сочувственно, будто бы извиняясь, и, глубоко вздохнув, но оставшись непреклонным, позвал следующего едока. Поскольку остальные начали возмущаться тем, что очередь не продвигается, мужчина, окончательно растерявшись, отошел от раздачи с пустым подносом. Еще раз оглянувшись, он заметил, что у двери на саму кухню с довольной ухмылкой, прищурив свой косой, почти прозрачный глаз и победоносно сложив руки на груди, стоял небезызвестный Рихард Круспе. Тут Бенедикт и вспомнил Кима и Уотсона, которые предупреждали о злопамятности немца. В таком же растерянном виде Бенедикт направился к столу, за которым уже устроились его новые вышеупомянутые приятели. Азиат и негр практически синхронно понимающе кивнули, увидев друга с пустым разносом. Но и делиться с ним они не спешили. Бен и не просил. Устроившись рядом с Томми, он в очередной раз задумчиво взглянул в пустую железную миску, в очередной раз с неподдельной тоской вспомнил о доме и своей былой жизни ?до?. ?— Эх, Камбербэтч, попал же ты. Еще недели не прошло, а уже ?Кулинару? попался,?— жалел его Томми. ?— Придумаю что-нибудь,?— отмахнулся Бен, вновь уставившись в плошку, словно от этого в ней что-нибудь появится. И вот, чтобы не смотреть на остальных заключенных, с аппетитом поглощающих завтрак, не привыкший к тюремным порядкам Бен решил отнести разнос и выйти из столовой, но в дверях тотчас же образовался свиноподобный Джефферсон, загородивший своим квадратным телом проход. ?— Куда?! —?рявкнул охранник неприятным голосом. ?— Мне не дают еду,?— ответил Бенедикт, еле сдерживаясь, чтобы не сломать нос непонравившемуся сразу полицейскому. ?— До окончания приема пищи заключенным покидать обеденный зал строго воспрещено! —?как можно громче отчеканил он, сделав акцент на слове ?заключенным?, чтобы некогда успешный, богатый, интересный мужчина лучше понял, где его место и кто тут главный. А все остальные услышали тоже?— Джефферсон считал, что таким образом повышается его авторитет у заключенных. ?— Но мне не дают еду,?— повторил Камбербэтч, вновь попытавшись пройти. ?— Сдается мне, что это?— твои проблемы, Шерлок,?— ехидно усмехнувшись, проговорил Джефферсон и оттолкнул Бенедикта от входной двери. *** Но вот прошло еще несколько дней, а в голове артиста так и не возникло совершенно никаких идей по поводу питания: он так и не придумал, как бы подойти к Круспе, или, как его тут зовут?— Кулинару, и решить вопрос с едой. А круги под глазами арестанта тем не менее становились все темнее и отчетливее, кожа?— бледно-желтоватой, а без того острые скулы начали выпирать настолько, что казалось, вот-вот прорвут осунувшееся лицо. Один раз Бен чуть не грохнулся в обморок прямо на утреннем обходе. Мужчину постоянно клонило в сон. Почти неделю он питался водой и крепким чаем с сухарями, которые перепадали ему от сердобольного старика Олдриджа. Камбербэтч с нетерпением ждал пятницы: в этот день его должны были навестить друзья и по совместительству коллеги по ?Шерлоку? Эндрю и Мартин, которые обещали передать ему домашних харчей. Потому как Бен узнал о визите друзей, с походом к Рихарду ?Кулинару? Круспе он решил повременить уже принципиально: не хотел лишний раз унижаться перед наглецом. Камбербэтч посчитал, что до их приезда у него хватит на это сил. Жене же, созвонившись с ней, мужчина тоже ничего не рассказал про происшествие: с грудничковым ребенком и так хлопот полон рот, а он еще бы и на Круспе плакаться начал. ?Никуда не годится?,?— рассудил Бен. Хотя и разговор с Софи был короткий и ни о чем: ?А ты как, а ты что?? Бенедикту хватило одной этой минутной беседы для осознания того, что женился он слишком поспешно и, в общем-то, напрасно. Да, он безумно любит сына Кристофера и готов ради него на все, но от понимания того, что малыш, по сути?— единственное, что связывает его с супругой, стало еще тоскливее, чем прежде. Бен попытался утешить себя, списав все на вынужденную голодовку и заключение в целом, но ничего не выходило. Мужчина прекрасно понимал, что пришел бы к подобному выводу при любых обстоятельствах, и тюрьма как таковая тут совершенно не причем: он мог бы просто гулять с сыном в парке, репетировать, сниматься, давать интервью?— да что угодно, но эта мысль рано или поздно обязательно посетила бы его, как бы он ни оправдывался перед самим собой. А тут еще и Вилле… Бен начал невольно сопоставлять и сравнивать прошлые отношения с ним и нынешние с Софи. Последние проигрывали. Для их брака больше подходили ненавистные Бенедиктом определения??партнерский союз? или ?сотрудничество?, на худой конец?— ?проживание под одной крышей со штампом в паспорте?, но того, что обычно подразумевается под браком, там не было. Камбербэтч попытался вспомнить, когда они с женой друг другу признавались в любви в последний раз. А как можно было вспомнить про последний, если не было и первого? Не заведено было: мол, люди взрослые, к чему эти условности? Да, они не ссорились, практически не спорили, прекрасно общались как приятели. А все потому, что и друг без друга они смогли бы прекрасно обойтись. Они, скорее, добрые соседи, но не супруги. С Воландом все происходило совершенно иначе: и бурные размолвки, заканчивающиеся не менее бурными примирениями, и горячие споры, и, в конце концов, спонтанный секс в самых неожиданных, абсолютно не предназначенных для этого местах. Да, их взгляды во многом не совпадали, но тем интереснее: больше тем для дискуссий. Хотя Вилле и Бен могли обходиться без слов вовсе?— молчать целыми днями, притом абсолютно понимая друг друга: они всегда находились на одной волне, даже несмотря на возникавшие у них разногласия (до ухода Бенедикта, хотя и после, наверное, тоже, несмотря на то, что Камбербэтч всячески пытался забыть финна). Также эта пара могла признаваться друг другу в любви хоть по десятку раз на дню?— просто потому, что им обоим было приятно это произносить и слышать ответные признания. Все просто. Без каких-либо подводных камней и доказательств. Также Бенедикт поймал себя на мысли о том, что опасность, которой якобы постоянно подвергал его Воланд, ему на самом деле необходима. Да-да! Именно необходима. И тогда, несколькими днями ранее, около умывальника, Вилле в очередной раз оказался совершенно прав. Тут, в колонии, Бенедикт пришел к выводу, что во всех последующих его отношениях ему не хватало в том числе и этого чувства, драйва, заряжающего адреналином. Без ощущения, как сказал бы Вилле, ?близящегося пиздеца?, долговременные отношения казались откровенно пресными. Мужчина со страхом и тревогой пришел к выводу: ведь, получается, реально, он на каком-то подсознательном уровне?— уголовник. Имея интересную профессию, поклонников, средства к существованию, его тянуло на тот самый путь, с которого он сошел в молодости и о котором так тщательно пытался забыть, прячась в работе, в семье, но от себя, как известно, нигде не скроешься и никуда не убежишь. Но вот, когда размышления вновь привели Бенедикта к любимому, он в очередной раз попытался отогнать подобные мысли, сославшись на недоедание. ?Почти у всех такие семьи, как у меня, а о подобной жизни до Тирзхауса, конечно, вообще можно только мечтать. Так что нечего!??— заключил актер. *** Уже в четверг Бенедикт понял, что ему становится совсем нехорошо. Но все же пока гордость брала верх над элементарным инстинктом самосохранения. К обеду, после работы в швейном цеху, на которую его определили, мужчина решил, что если что-нибудь не предпримет, то просто погибнет. Так пошло, так банально. Так жалко. И вновь сидя за обеденным столом, больше походивший на привидение, со щетиной, растрепанными крашенными волосами, Бен все так же созерцал заключенных, поглощающих свой обед. Как раз, в честь чьего-то дня рождения, помимо баланды давали и пирог, который пах так, что в животе Бена заурчало настолько сильно, что ему самому показалось, будто слышно это проклятое урчание всему обеденному залу, в том числе и мерзкому Круспе, и скоту-Джефферсону. Но вот, не успел он о чем-либо еще подумать, как прямо перед ним появился вкусно пахнущий, в жирных пятнах, еще довольно теплый сверток. Бен решил, что это мираж, видение, возникшие на почве голода, потому мужчина аккуратно ткнул в него пальцем?— настоящий. И не успел он его развернуть, как старик Ким, вздохнув, произнес: ?— Два сапога пара?— один дурнее другого.