Глава 1. (1/1)

Виски неприятно обжег горло. За окнами, задрапированными ярко-лиловым тюлем, забрезжил бледный, рассеянный свет. Он отразился в полупустой бутылке, голова потяжелела, и веки сомкнулись, словно налитые свинцом.Хикару Хидои.Череда концертов, когда приходилось разъезжать по стране в трейлере – не спорю, неплохо оборудованном, но гораздо неудобнее собственного дома, — вымотала меня окончательно. Гостиницы, меняющиеся так часто, что я не успевал запоминать обстановку номера, и, приходя после концерта, мог попасть в шкаф вместо душа или в гардеробную вместо спальни. Под конец тура мне начало казаться, что я схожу с ума. Ки, однажды найдя меня уснувшим в ванной, пришел к нашему менеджеру и прямо ему высказал, что мне нужен перерыв, но господин Танака-сан решил, что отменять последние выступления будет невыгодно. Поэтому сегодня, вернувшись наконец в свою квартиру в центре Токио, я позволил себе надраться виски и уснуть прямо за столом, откинув голову на спинку дивана. В комнате, планированной лично мной, все было идеально – ничто не отвлекало от мыслей, все настраивало на нужный для творчества лад – и белый рояль, и стоящие на его крышке бело-лиловые цветы в высокой вазе. И высокий белый потолок с черной подвесной рамкой, и низкая европейская кушетка со стеклянным столиком, и окна во всю стену, из которых взору открывался шикарный вид на Токио. Коллекция моих дисков в парадном углу, рядом с мигающим голубыми огоньками стерео и хитро спрятанным в стене баром. Сюда действительно хотелось вернуться.Ни Ки, ни Уреши, ни Они, ни даже Танака-сан, обожающий будить меня по утрам писком телефона, мне не звонили. Я обнаружил это, когда утром, с опухшим, ужасно бледным лицом, проверял сообщения на автоответчике. Вчера, едва ввалившись домой, я удалил все, что накопилось за время моего отсутствия – я боялся, что Юуме, передумав, решил вернуть то, что так старательно, да еще и осознанно, разрушал последние месяцы. Я был совершенно не готов говорить с ним. И слишком разбит, чтобы сопротивляться его тихому, плавному голосу.Холодный душ помог вернуть ощущение сегодняшнего дня. Танака-сан, сжалившись надо мной, решил дать нам перерыв, и сегодня Они агитировал всем вместе собраться в его «родовом гнезде», мотивируя это тем, что все соскучились по домашнему карри, а его мама обалденно готовит темпура и тори кара-аге. Ки поддержал клавишника, и мне ничего не оставалось, как согласится, хотя я бессовестно мечтал отлежаться пару дней в постели. Причем, заметьте, редкий случай – в своей постели, один!Тонна косметики, привычными взмахами кисточек, карандашей и тюбиков наносимая на лицо, привела мою привиденческую физиономиюв более-менее презентабельный вид. Мне с детства говорили, что я красивый ребенок. Что я стану кинозвездой или певцом. Многочисленные родственники всегда повторяли, что с такими идеальными чертами, пропорциональной, больше похожей на европейскую, фигурой, и жгучими ярко-карими глазами я смогу охмурить любую девушку. Они перестали говорить это, когда я умудрился охмурить парня.Юуме – моя страсть. Моя любовь. Мое личное сумасшествие, три года сплошного безумия и счастья, вагон испорченных нервов, белые шрамы на запястьях, цветная татуировка-змея на щиколотке, горы разбитой посуды, бесконечные истерики и реки слез. Этот невыносимо красивый сукин сын, наглец, посмевший превратить меня, Хикару Хидои, в истеричку! Этот искусительный подонок, изменщик, псих! Ооо, я ненавидел его всей душой, едва ли не больше, чем любил. Я – певец, он – проститутка, мальчик по вызову, нахальная красивая сволочь, валяющаяся в грязи, но гордо отвечающая, что занимается древнейшей профессией, спрос на которую никогда не иссякнет. Чернокрылый ангел, закравшийся сначала в мои сны, потом – в мое сердце, автоматически – в мои песни, а значит, в мою душу. Он – причина, по которой я окончательно и бесповоротно ушел из дома. Отец заявил, что отказывается от сына-пидораса, которого трахает проститутка с членом, мать тихо, отведя глаза, сказала, что эта связь ни к чему не приведет, что он сведет меня в могилу. И я не выдержал, психанул, хлопнул дверью с воплем, что меня никто не понимает… На следующий день приехал забрать вещи, обронив, что устроился у Ки, которого вновь бросила очередная девушка. Мне было семнадцать лет. Оборачиваясь назад, я понимаю, как глуп я был. Юношеский максимализм, первая любовь… Все отношения с Юуме стоило оборвать еще тогда, до жаркого шепота и влажных волос на висках, до бессонных ночей у окна и его наглой улыбки с утра, до ванной, полной теплой воды, мгновенно окрасившейся в алый цвет, до белых коридоров госпиталя. До сумасшедших глаз матери, до медсестры, наливающей ей капли от сердца. И до презрительной усмешки отца.Вопреки ожиданиям, я не вернулся домой. Квартира, в которой я живу теперь, куплена на мои деньги – мои синглы имели не просто популярность, а по-настоящему бешеный успех, Ки, виртуозно отстукивающий что-то свое на ударных (иногда мне казалось, что он играет ритм из другой песни или вообще что-то свое, причем каждый раз разное), извращающийся с басухой Уреши, руки Они, порхающие по клавишам синтезатора, и я, с электрогитарой наперевес, у микрофона – те самые «жгучие ярко-карие глаза», позже замененные на фиолетовые линзы, сканируют зал, пальцы трогают, сжимают, скользят по микрофону, и я, забываясь, представляю, что я не на сцене, а дома, и пальцы мои не сжимают микрофон, а ласкают Юуме, в ушах отдается его сладкий, томный, отработанный за годы работы вздох – и песня взрывается феерией красок, оттенков, чувств, голос вибрирует где-то за пределами возможного, уносится к сводам мира. Один критик написал, что мои синглы похожи на секс – безудержный, дикий, животный трах, заканчивающийся грандиозный оргазмом. Я распорядился отправить ему дорогой подарочный саке. За проницательность.Танака-сан уверен, что петь со стояком неудобно. Но я пою, причем пою лучше, чем в обычном состоянии, чем в студии, когда напротив не привычный длинный микрофон, а круглое, подвешенное к потолку нечто, пару раз попавшее мне по зубам. И Танака-сан, сдавшись, окрестил нас джейроком, дал название «Коросарета Кокоро», над которым мы все долго смеялись, дал волю буйной фантазии Они, который привел группу к жутковатому, достойному джейрока стилю, позволил мне петь, хоть онанируя на сцене, дал Ки ключи от студии и ушел в астрал. Мы стали невероятно популярны.А потом Юуме снова появился в моей жизни. Появился так, как мог только он – прислал на студию диск со следом поцелуя напомаженными губами и номером телефона. Первым его нашел Ки и попытался выбросить, за чем я его и застал. Он мотивировал свои действия тем, что хотел уберечь меня от ненужных переживаний, но я тогда сильно обиделся на него. И, конечно, не выдержал – позвонил. Юуме позвал в ресторан, заказал вино и королевских креветок. А потом жестко, жадно трахнул в кабинке туалета, продолжил у меня дома и как-то незаметно переселился ко мне.Я стал отменять концерты, опаздывать в студию, отмалчиваться, огрызаться на упреки друзей – я жаждал как можно больше времени проводить с любимым, привязать его к себе, так, чтобы он не уходил больше. Я очень старался. Но он всегда был эгоистом, такие, как он, увы, не меняются. Он доводил меня до нервных срывов, один за другим, он сводил меня с ума, он демонстрировал следы чужих рук и губ на своем теле, он напивался и бросался в меня колкими, хлесткими фразами. Он курил в моей любимой комнате с белым роялем, он презрительно фыркал на мои новые тексты и говорил, что я – явление временное, еще год – и меня забудут. Я боялся, что он уйдет, но он решил все сам. Он ушел по-английски, оставив только букет любимых темно-алых, как кровь, роз на подушке. Он умел вырывать других из сердца красиво.Ки, боясь, что я впаду в депрессию, решил срочно спасти меня от творческого кризиса – он переговорил с Танакой-саном, и меня буквально пинками выгнали в тур по Японии. Я пел в Киото, в Саппоро, в Окинаве, в Осаке, в Хиросиме, выступал в Нагое, Фукуоке, Йокохаме… Куда бы я не пошел, – кафе, рестораны, магазины, – из динамиков отовсюду неслись мои хиты, мой голос преследовал меня на улицах, на баннерах, на установленных на зданиях экранах я видел свое лицо с острой, ослепительной улыбкой, с завораживающим взглядом спрятанных за фиолетовыми линзами глаз, ярко накрашенных опытными стилистами, с черно-фиолетовыми прядями, упавшими на лицо. В огромных очках с темно-синими линзами, в кепке, без привычного шухера на голове, в обыкновенных джинсах и футболке, без обтягивающих сексуально-готических шмоток, подчеркивающих мою ориентацию, меня не узнавали на улицах. Мои фанаты ни разу не видели меня на экране без косметики, прически и образа. Им и в голову не могло прийти, что, пока они таращатся на меня, улыбающегося им с экрана, я стою рядом и тихо хихикаю в кулак, отмечая, что эта моя улыбка чертовски похожа на ядовитую, ехидную ухмылочку Юуме, когда он шепчет срывающимся, возбуждающим шепотом впечатляющие пошлости.Девочки и иногда даже мальчики, подцепленные мною на улицах, не могли вытеснить из сердца моего Принца блядства, разврата и кровавых роз. Я никогда не вызывал мальчиков по телефону – ощущал, что это только причинит мне боль, которую никакой смазкой не смягчишь. Что вот это амплуа черного ангела, мальчика-проститутки, навсегда останется для меня за Юуме.Наконец, тур подошел к концу. Я не раз замечал, что Ки приглядывает за мной, участливо, старается, чтобы я не оставался один, не чувствовал себя брошенным. Правда, я себя им все равно чувствовал. Трудно не чувствовать, когда от тебя уходит любовь всей твоей жизни, не правда ли? Ки – чудесный друг, мы знакомы еще со школы, вместе увлекались музыкой, вместе переживали неудачи, вместе до кровавых мозолей и боли в суставах репетировали свою первую песню. Пока он рядом, я знаю, что мне есть, на кого положиться, что этот человек никогда не даст мне сдаться. Жаль, что в самом начале, когда я только познакомился с Юуме, он был далеко, с родителями в Англии. И после, когда я резал вены, обиделся на мои резкие слова и пришел лишь тогда, когда я не ответил на шестой звонок. Впрочем, мог ведь вообще не приходить. Тогда моя карьера и любовь рухнули бы окончательно.Я вынырнул из воспоминаний, стоя перед зеркалом. Длинные волосы, крашенные фиолетовым, обрамляли узкое, породистое лицо. Я красив, черт возьми! И пусть Юуме, глядя на меня, улыбающегося не ему с экранов телевизоров, жалеет, что бросил меня! Хотя да ну нафиг, пусть лучше не жалеет, а то еще надумает вернуться…Аки Иночи.День начался отвратительно.Я опоздал в университет, за что получил такой грандиозный втык от препода, что первые пары просидел молча, на автомате записывая буквально каждое слово. «Включил послушного мальчика», как поговаривала Йоко. Далее какая-то падла толкнула меня в коридоре, сумка соскользнула с моего плеча, и все листы, запихнутые в толстые тетради, разлетелись по мраморному полу. И этот вездесущий акун, чертов Кобаяси, тут же выхватил один из них. — Оба-на! Аки-кун! Что это за смазливая морда? – насмешливо пропел он, показывая поднятый лист столпившейся за спиной компании. Я почувствовал, что неудержимо краснею. — Девка какая-то, — бросил Хига, высокий прыщавый парень с узкими, злыми глазами и хищным остроносым лицом, и зажал зубами зубочистку. — А я знаю, кто это. Это не девка. Это пидор, песенки какие-то поет, — презрительно фыркнула стоящая рядом девица.Все. Вот это, что ни говори, пиздец. Сейчас начнется…И точно. Дикий гогот, насмешки, тычки, ржак вроде: «Ты на него и на лекциях дрочишь, педик?», издевательства… И, уходя перед началом лекции, они прошлись подошвами по листам, пнули тетради, слетевшие за перила вниз, а Хига, проходя мимо, плюнул мне на спину, прошипев что-то о голубых и моей матери. Лекция началась, а я не находил сил подняться и хотя бы дойти до туалета. Глаза жгли слезы, и я просто уткнулся лбом в пол, кусая губы, чтобы не зареветь от обиды. — А жалко рисунок… — внезапно прозвучал рядом со мной спокойный, задумчивый голос. Я резко дернулся, ожидая, что мне снова бросят что-то едкое, оскорбят или унизят. Но человек, присевший рядом на корточки, даже не шевельнулся, продолжая разглядывать грязный, помятый лист, держа его за края кончиками длинных, бледных и очень изящных пальцев.Он, видимо, заметил, как я сжался от испуга, и покачал головой, цокая языком. — Я не собираюсь тебя гнобить. Поднимайся, пожалуйста, ты очень жалко выглядишь, лежа тут. И портишь весь интерьер, — он встал на ноги, все еще держа в руке лист, и подал мне руку. Я неуверенно поднялся, воспользовавшись помощью, и неуклюже дернулся за сумкой. Он не сделал попыток мне помочь, оперся плечом о стену и продолжил разглядывать рисунок, не обращая больше на меня никакого внимания. Лишь когда я запихнул свое барахло в сумку, наплевав на слетевшие с лестницы тетради – вряд ли они кому-то нужны, заберу, когда спущусь, он снова поднял на меня глаза. И я обомлел. Глаза у него были прозрачно-голубые, с черной каплей зрачка в середине. Невозможный цвет. — Я Раи. Раи Кикусина, — он улыбнулся, слегка растянув губы. Улыбка получилась бледная и невыразительная – казалось, будто такое проявление эмоций для него неприятно. — Кику… син? – я нервно улыбнулся, моментально ощутив вспышку сочувствия. Мертвая хризантема – что за фамилия такая у него?!Раи нахмурился, чуть склонил голову, и я увидел, что его прямые черные волосы собраны в аккуратный хвост.— Не заостряй на этом внимания, пожалуйста, — мне стало досадно, что я не промолчал. Он же отлепился от стены и двинулся по коридору, молча, неся в руках мой рисунок. Я двинулся за ним. Раи зашел в мужской туалет. — Сними пиджак, пожалуйста, — этот странный парень всегда говорил ровным, отстраненным голосом – только лед и безбрежное спокойствие.Я послушно освободился от пиджака, оплеванного этой прыщавой скотиной. Раи снова прислонился к стене, будто ему было тяжело стоять, и замер, лишь слегка покачивая головой, будто слышал какую-то музыку. Я тем временем умылся и попытался привести в порядок волосы.— У тебя необычная внешность, — прозвучало из-за спины, и я вскинул глаза в зеркало, ловя в нем отражение нового знакомого. Кто бы говорил… С такими-то глазами… — Волосы красивого цвета. Как шоколад, — он снова вяло, безжизненно улыбнулся. – И глаза. Не черные, как у большинства, а янтарные. Красиво. — Ты себя в зеркало видел? – буркнул я, смущаясь. — Мм? А, ты про цвет моих глаз? – Раи коснулся пальцем виска, будто только сейчас впервые заметил эту особенность. – Моя мать была ирландкой. — Ого… — а что еще мне оставалось сказать? — Ты здорово рисуешь… — продолжил он после паузы. Я беспомощно улыбнулся и развел руками – мне многие говорили об этом. В школе. Тут со мной вообще почти не разговаривают. — Знаешь, почему он лезет до тебя? – внезапно спросил Раи, и я вздрогнул. Он невозмутимо ответил на свой же вопрос: — Потому что ты милый. Он сам готов на тебя дрочить. Вот и злится.Почему-то грубое «дрочить», слетевшие с бледных, тонких губ, покоробило слух. Я внимательно посмотрел на Раи. Он больше напоминал призрак, чем настоящего человека. Светло-голубая рубашка, небрежно расстегнутая на две верхние пуговицы, черные брюки, туфли. Тонкие, изящно изогнутые губы, аккуратные дуги бровей, словно выведенные угольком, прозрачные, как лед, глаза в окружении длинных черных ресниц, стянутые в хвост волосы… Казалось, его невероятно бледная кожа просвечивает, и, если присмотреться, сквозь него можно увидеть кафель университетского туалета. Почему-то мне подумалось, что у него, наверное, ледяные руки…О чем я вообще думаю?! Мне тут такое заявляют, что мой первый и главный враг хочет меня, а я думаю о чьих-то там руках! Я помотал головой, и челка сноваупала на глаза. Надо было подстричься, отстраненно подумал я. И тут до меня дошло. Я думаю о всякой ерунде, потому что не могу принять такую новость! Точно! Я нормальный, я не свихнулся, счастье-то какое! — Ну чего ты завис? – недовольно поджал губы Раи. – Не говори мне, что тебя это шокирует. — А тебя бы не шокировало? – заинтересовался я. — Я не такой красивый, как ты, — Кикусина опустил ресницы, словно смутился, хотя выражение лица осталось бесстрастным. — Не говори ерунды! Ты очень красивый, правда… — я вдруг осекся, осознав, что отвешиваю комплименты фактически незнакомому парню, снова начал было краснеть, но Раи, тряхнув головой, вдруг тихо, шелестяще засмеялся. — Мне приятно это слышать, Аки-кун. Тебя ведь так зовут? — Да, я Аки Иночи, — кивнул я, снова возвращая своему лицу привычный цвет. — Иночи… Жизненно необходимый, да? – Раи перестал смеяться, и теперь я не мог понять, шутит он или говорит серьезно. – Может, махнемся фамилиями?Я снова завис, не зная, что сказать, но он вдруг резко оторвался от стены и направился к двери. Помахал мне через плечо на прощание и вышел, ни разу не обернувшись. Я остался стоять у умывальников, удивленно глядя ему вслед. И лишь по дороге домой вспомнил, что он так и не вернул мне листок с рисунком, на котором я пару дней назад, замечтавшись на лекции, изобразил своего кумира, Хикару Хидои, солиста группы «КrКo».