Восход. Глава 4 (2/2)

— Я сильнее, Несси, я всегда беру силой то, что хочу, – его губы почти касались ее лица, и Ренесми видела белоснежные клыки, показавшиеся из-под верхней губы, обнажая сущность стоящего перед ней. Ренесми вскидывает руки, отталкивая Алека назад в темень коридора.

— Уйди, — шепчут ее губы, скривившиеся от отвращения и она больше не в силах сдерживать ярость. Гнев выплескивается как талая вода из берегов большой реки весной. И вот волна чистой силы накрывает Алека с головой. Вампир не в силах совладать с натиском дампира и падает на пол, корчась в тщетных попытках подняться.

— Запомни, мразь, — тихо и спокойно говорит девушка, никто и никогда не сможет заставить меня делать что-либо.

— А здесь ты по доброй воле, – несмотря на то, что он распластан на полу, по губам Алека скользит усмешка.

— Нет. Есть что-то посильнее свободы и ненависти.

— И что же это? — голос Алека уже не такой проникновенный как минуту назад, в нем прорезаются хриплые нотки, что так не подходит нежному облику вечно юного вампира.

— Любовь, вампир. Я люблю своих родных и волков тоже люблю. И я готова пожертвовать своей свободой и жить здесь, ненавидя вас всех, лишь бы их оставили в покое. Мне понадобился целый год жизни, что бы это понять и осознать. Целый год жизни без них, чтобы понять, что я могу без них вечность, лишь бы они были свободны.

Сзади слышатся одинокие хлопки. Константин изображает аплодисменты, и перчатки заглушают звук ладоней, делая хлопки безжизненными и жуткими.

— Браво, милая! – произносит он и в голосе слышится торжество, — наконец-то хоть кто-то показал нашему гордецу его место.

Ренесми в растерянности отпускает Алека, она не умеет ненавидеть так сильно, чтобы убить.

— Щенок! – вопит Алек, мигом растеряв всю свою показную высокомерность. Он пристально смотрит на дампира, явно желая его обездвижить. Но и Константин смотрит на Алека в упор, между двумя Вольтури решается какой-то давний спор.

— Ты пойдешь к себе и забудешь все, что здесь было, Алек, – напевно говорит Константин. Ренесми невольно содрогается, вспоминая зов дампира тогда, в лесу Форкса. Теперь она слышит его со стороны. Направленный на другого вампира, он, тем не менее, не теряет своей мелодичности и хочется слушать и следовать за обладателем такого прекрасного голоса. Потом глаза Константина словно вспыхивают огнем на долю секунды. И вот Алек идет, понурившись в сторону своей комнаты.

— Тебя нельзя оставить одну ни на секунду, — улыбается он Ренесми. Девушка все еще дрожит, еще раз убеждаясь, что от Константина ей не сбежать никогда.

— Я всего лишь хотела написать письмо родным, — говорит Ренесми, понимая, что с дампиром лучше не шутить.

— Хорошая мысль, Несси.— Не называй меня так! – Ренесми вспыхивает как спичка, готовая кинуться на Константина.

— Почему же?— Так меня назвал Джейкоб Блэк. А для тебя я просто Ренесми Карли Каллен.— Это не тотли оборотень, который сначала был влюблен в твою мать, а потом хотел тебя убить вместе с папочкой?Ренесми вздрагивает и смотрит на Константина в упор.

— А ты и не знала, солнце мое? Твой отец хотел от тебя избавиться, когда ты была еще в утробе, вот только мама оказалась очень упрямой и хотела, что бы ты появилась даже ценой собственной жизни.

Ренесми понимает, что Константин не врет.То, что Белла была упрямой и терпела все муки беременности, включая синяки и переломанные кости – Ренесми знала, но вот, что отец не хотел ее появления для нее стало откровением. По рассказам родных получалось так, что беременность была очень тяжелой, но Эдвард всегда был рядом с Беллой и ждал появления ребенка с не меньшим трепетом, чем она. Выходит не совсем так. Колючие, непрошенные слезы покатились из глаз.

— Не плачь, — казалось, в голосе Константина звучит искреннее участие, — я тоже всегда был один. Я не знал, кто мой отец и кто моя мать. И то, что теперь я знаю это, не меняет ровным счетом ничего.

— Ты – чудовище, — повторяет Ренесми сквозь слезы.— Ты тоже не ангел, моя хорошая. Ты точно такое же чудовище, как и я. Никто не хотел твоего появления. Ты принесла в свою семью только разрушения и боль.

— Нет, — редкие слезы превратились в настоящие рыдания, — нет.

— Ты знаешь, что это правда, — в голосе Константина прорезалась сталь.

— А теперь пошли. Ты напишешь все, что хочешь своим родным.