VIII глава Безумие... (1/1)
VIII глава.
I часть Возле двери послышался едва уловимый шорох. Эдвард резко вскинул голову.
На пороге кухни босиком, укрывшись одеялом, стояла Уинри. Она пугливыми глазами посмотрела на Эдварда, но, поймав его пристальный взгляд, неуверенно шагнула назад. Ее открытые бледные ноги дрожали, как и сжатые в тонкую ниточку, потрескавшиеся губы. Расширенные зрачки влажно блеснули, и застывшие слезы повисли на ресницах.Резкий хриплый голос Эдварда заставил ее вздрогнуть:- Зачем встала? А?!
- Эдвард, - прозвучал кроткий голос цыганки, - что уж ты так с ней? Она ведь так слаба…- И поэтому должна сейчас лежать в постели, а не шарахаться по комнатам! Что смотришь, русалка?! – вновьобратился он к девушке.Та продолжала молчать и пустым бессмысленным взглядом уже смотрела себе под ноги.- Как шальная, - пробубнил парень, только подвинув к себе чашку горячего чая, но, словно опомнившись, отодвинул на край стола.Он уверенными шагами пересек кухню и, подойдя к Уинри, подхватил ее на руки...
2 часть-Проклятый мальчишка, ты мне все расскажешь! А пока посиди в компании крыс, может еще одумаешься.Сырая, пропахшая гнилой плесенью камера с невероятно высоким сводчатым потолком страшно гремела, когда тяжелый заржавевший ключ защелкивал засовы замочного механизма.
Деревянно-скрипящий стук солдатских сапогов просеменил глухим эхом от потрескавшихся стен и умолк, сопровождаемый металлическим стуком захлопнувшейся двери в конце коридора.
Первые несколько секунд застыли в безмолвии, словно времени перекрыли дыхание. И вот, как бы очнувшись от оцепенения, до слуха начал доходить сухой бульк капель, падавших с потолка на пол, что свидетельствовало о неисправности водопроводных труб, которые зачастую проводят, но не ремонтируют. Скрежет крысиных коготков и натянутый писк доносился у основания стен, сплошь испещренных прогрызанными дырами.
Иногда сильный порыв ветра врывался через затянутую паутиной отверстие вентиляции, и тогда хвостатые твари смирели, только заслышав его заунывный, печальный мотив. Он отчаянно совершал последний порыв и тут же исчезал. Крысы снова начинали шуршать, хрустеть и носиться за стенами.
Эта одиночная камера помнить уже немало заключенных: вызывающие надписи на бетонных, местами с облупившейся, потемневшей от времени и сырости краской, еще хранили значения слов и начертанных символов. На одной из стен даже висели грязные, пожелтевшие цепи, какие были в Средневековых казематах. Видимо, тюремщики намеренно не стали снимать этот атрибут вечного заточения, чтобы придать камере еще больше уныние.Альфонс лежал на полу без сознания. Он чувствовал, как со всех сторон веяло каким-то могильным холодом, пронзивший его исхудалое, ослабевшее тело. Злодеи двое суток морили его голодом, угрожали, избивали, но он продолжал молчать. Сейчас, после стольких пыток и перенесенных мучений, камера для него была просто раем по сравнению с пережитым адом. Тело его горело от побоев и местами порезов; он еще больше распластался на полу: холод успокаивал ноющие раны.Одна облезлая крыса, поборов свой страх и свою крысиную наглость, про скользила вдоль стены по направлению к его руке, как-то неестественно откинувшейся в сторону, и обнюхала загрубевшую кожу пальцев.
Было щекотно, и Альфонс приоткрыл отяжелевшие веки. Вид крысиной морды с черными, жесткими, как проволока усами и грязной отвратительной шерстью привели его в ужас.
Ответная реакция была столь стремительна, что мерзкий живой комок не успел очнуться и принял на себя всю силу удара ногой. Крыса отлетела в сторону и с неприятным хрустом приземлилась на пол. Она была мертва.Долю секунда парень безумными глазами смотрел на жертву только что совершенного им преступления. Ярость, страх, злоба, заставившие пульсировать вены у виска, смешались в одно чувство, охватившее все его сознание. Он спиной прислонился к углу и, схватившись руками за голову, медленно упал на колени. Ему было страшно. Он чувствовал себя таким беспомощным ребенком. Только сейчас он понял, где находиться и что с ним произошло. Страх вновь брал верх, в горлу подступил комок. Страшное чувство безнадежности, мысли о возможной смерти, о которой никто никогда не узнает, даже его брат, были для него немыслимыми, и тем еще ужаснее. Он зарыдал, как не рыдал еще будучи ребенком, и стены вторили ему глухим, не умолкавшим плачем.
" Боже, неужели я умру? Неужели я никогда отсюда не выберусь? Я умру? Умру?!"- Выпустите меня! - в истерике прокричал он в сторону железной двери, рванув на себя железные прутья. - Выпустите! К чему вам моя смерть?! Вы хотите, чтобы я умер?! Так я умру с улыбкой на ваших глазах, чтобы вам, сукины дети, было пусто!!!
Он замолчал. Он ждал ответа. Юноша еще раз, но уже вяло, потряс за железные прутья. Одиночество ему казалось самой ужасной пыткой. Он готов был хоть снова увидеть своих злодеев, только не оставаться один на один в этой камере.
" Я сойду с ума, - говорил он сам себе. - Безумие, вот чего я боялся больше всего на свете. Нет, только не это... Уже началось. Я уже схожу с ума"Так думал он, когда середина пола неожиданно затрещала и словно поддалась вверх, как бывает, когда открывают нечто вроде люка. Каменная "крышка" открылась и камера наполнилась душной, смешанной с песком пылью. Какая-то серая фигура подскочила к нему и схватила его за локоть. Он дернул на себя, пытался кричать и звать на помощь, но язык не хотел ему повиноваться.
"Что ж, безумие, ты здесь? Тогда прими меня сейчас. Я закрою глаза и все исчезнет...".Крышка захлопнулась. Камера была пустая...