Ужасный сон (1/1)
I walk a lonely road,The only one that I have ever known.Don't know where it goes,But it's home to me and I walk alone.I walk this empty streetOn the Boulevard of Broken Dreams,Where the city sleepsAnd I'm the only one and I walk alone. —Green Day – Boulevard of broken dreamsСегодня впервые я увидел действительно настоящий сон. Не какие-нибудь обрывки, а правда реальный сон. Настолько ощутимый, что мне казалось, будто я не сплю, а делаю это вполне в здравом уме и несонном состоянии.Вокруг не было ни души. Холодный ветер пробирался под кофту, щекотал кожу. Я замерзал, прятал руки в карманы, но ничего не помогало. Небо было затянуто тяжелыми свинцовыми тучами. Думаю, страшно мне тогда не было. Даже несколько наоборот — мне это нравилось. Я ощущал этот мир, как прежде, таким досягаемым и простым. Без пришельцев, этих поганых червяков и прочей остальной дряни. Неужели все было таким прекрасным? Правильно говорят: мы начинаем дорожить, когда теряем. Надо бы не забыть эту фразу.Мне снилось, что я иду домой. По пустынной, безлюдной улице. Я сразу же ее узнал: именно по ней мы частенько выбирались с отцом к пруду, где удили рыбу или купались. Замечательные были времена...А что сейчас с отцом? Я остановился. Дыхание сбилось. Наверняка они тоже были порабощены пришельцами... Черт возьми, почему я прежде о них, о родителях, не задумывался? Неужели я просто так выбросил их из головы, забыв о том, что они существуют и могут быть в опасности? Я слишком увлекся спасением тех жизней, оставшихся рядом, что забыл о других, которые находятся дальше, за несколько сотен миль.Я видел родителей в последний раз месяц назад. Мама была странной: улыбалась все время, трепала меня за щеку и даже не ругалась. А вообще ругаться ей было даже свойственно, когда я переехал в другой город и поступил в колледж. На отце, дело понятное, она не могла долго отыгрываться — вот и существовали для этого у нее сыновья.
А тут она была тихой, спокойной, во всем соглашалась и искренне, тепло и нежно улыбалась всякому моему слову. Папа был все тем же папой, что и был прежде: говорил четко, мало, но зато по делу, а не просто так, разбазаривая слова налево и направо. Но меня что-то постоянно настораживало: быть может, это уже упомянутое иное отношение ко мне, или же схожесть их глаз с радужками Калеба — того самого друга, о котором я упоминал ранее. Зрачки, эти черные мутные зрачки, были обрамлены странным ободом из серебра.В кармане я нашел свой старый CD-плеер. Он уже давно устарел, как сейчас говорят, вышел из моды, но я его любил, как ни что другое на этом свете (из вещей, я имею в виду). Все время таскал его с собой, включал один диск и слушал уже приевшиеся, но гревшие душу песни.
В плеере был поставлен один из дисков Metallica. В общем-то, я и не возражал. Будучи в реальности я мало слушал музыку, так что послушать группу хотя бы во сне...Передо мной появился наш старый дом: все было тем же, что и в моем детстве, и когда я уезжал в колледж. Тот же идеально ровный темно-зеленый газон (все из-за материнской ненависти к ярким цветам), тот же нежно-бежевый заборчик и все тот же потрескавшийся фасад дома.Для меня родительский дом не представлялся местом, откуда поскорее хочется сбежать и не возвращаться вовсе. С детства я был привязан к родителям настолько, что покидать дом было для меня сродни преступлению, даже несмотря на все незаурядицы и проблемы во взаимопонимании со старшим поколением.
— Йен, чего же ты не идешь?Я обернулся и увидел лицо матери. Как и прежде, она была нескольким ниже меня, но выглядела не такой сильной: что-то в ее внешнем виде говорило о том, что она нуждается в опеке и защите, будто этот мир настолько пропитан насилием и прочим смрадом, с которым она одна справиться не в состоянии.Вопреки всем своим принципам она стояла в солнцезащитных очках. А на улице-то не было ни единого признака солнца. Да даже без солнца мама терпеть не могла такие очки: привыкла она, что ли, анализировать всех, кто ей встретится, по глазам.— Я... это...— Пойдем, пойдем, — она подхватила меня под локоть и потащила меня к калитке. Я упорно сопротивлялся и, наконец-таки, вырвался из ее цепкой хватки.— Что-то не так, милый? — спросила мама. — Пойдем, папа уже заждался.На улице все темнело. Отвернувшись, мама стянула с себя солнцезащитные очки и повернулась ко мне. На ее лице, опять же, блистала добрая улыбка. У меня в горле застрял ком: я не мог говорить.На улице не горели фонари, не было машин. Пусто. Я пытался отвязаться от мамы, не идти с ней, потому что где-то на задворках сознания появлялось нехорошее чувство.А вот и загорелся фонарь. Свет упал прямо маме на глаза.— Черт побери! — закричал я и рванул в сторону дома.Глаза... серебро вокруг зрачка... все тело горело, по лбу катился холодный пот... Мне хотелось спрятаться от этого кошмара, убежать от этого ужаса и леденящего душу и все тело страха. Как и в детстве, я мечтал об укромном уголке, где могу спрятаться от чудовища. От собственной матери.— Йен?Я замер у запертой двери. Шагов мамы не было слышно, очевидно, она решила зайти в дом с черного входа. Но и это не так страшно.— Пап! Папа! — я ринулся к отцу, хватая его за руку, тряся ее и что-то невнятно бормоча. — Ты видел, что с ней?— С кем? — его лицо было в тени, а голос оставался спокойным и тихим.— С мамой, — выдавил я. — Ты видел ее глаза?— Какие глаза, сын? — он, по всей ощутимости, улыбнулся. — Все с ней в порядке, — отец вышел на свет, и блеклые лучи фонаря озарили его морщинистое лицо. И глаза. Такие же, как и у нее. — Чего же ты так испугался? — спросил он, увидев мое замешательство.Чего я, черт побери, испугался? Я не задумывался над тем, что было бы со мной, стань Душой Хелена, но родители... единственные, кто были мне дороже всего на этом свете. И почему я так отреагировал на весть о том, что они порабощены? Что не люди они больше?— Все хорошо, сын, — лжеотец улыбнулся. — Ты же точно такой же, как и я.Я не хотел верить в его слова. Я закрыл уши ладонями и попятился. Знаю же, что в углу комнаты лежит толстое бревно. Надо бы вырубить его — да, вырубить родного отца — пока он не вызвал Ищеек. Только Ищеек мне сейчас и не хватало.— Посмотри в зеркало, глупец, — раздался не пойми откуда взявшийся голос мамы.Зеркало висело справа от меня. Я повернул голову.Испуганные, наполненные страхом и в то же время ненавистью глаза взирали на меня. Лицо, перекошенное словно от боли и разочарования. Это был не я, не прежний Йен О’Ши, а кто-то другой. Может быть, какой-нибудь пришелец с планеты Цветов или Дельфинов... а может и Медведей, но точно не Йен О’Ши.— Нас предупреждали, что такое может быть, помнишь ведь, Кричащая в даль? — спросил очевидно у мамы отец. — Ему стоит только привыкнуть.— Верно, — она кивнула. — Ты прав, дорогой Прыгающий в снег. Нашему мальчику стоит только свыкнуться с этими неуправляемыми человеческими эмоциями.Я обернулся, увидев их сияющие улыбками лица. Мне стало до омерзения тошно.Последнее, что я помню, был крик. Я проснулся от жуткого и душераздирающего вопля. Как ни странно, вопль принадлежал именно мне.
За окном проносилась степь. Знакомая, ставшая уже родной степь. Я помню, как мы раньше с Кайлом прятались там от мамы, когда она выводила нас на прогулку. Это было так давно, что почти забылись все основные моменты того дня, как бы то ни было печально.И тут-то я заметил, что на меня были обращены три пары глаз: Уэса — сонные и недовольные, Кайла — встревоженные и суровые, и Хелены — напуганные и волнующиеся.— Страшный сон? — спросила девушка.— Порядком, — ответил я Хелене. — Кайл, куда мы едем?— Домой, — тихо провозгласил он. — Хочу узнать, что сталось с родителями.— Кайл, может... — начал я.— Молчи, Йен. Мы все равно туда поедем, — оборвал брат и отвернулся, обратив свое внимание на дорогу.