Глава 4. "Это должно пройти". (1/1)

Каждая связь ограничивает одну степень свободы.Анатолий РыбаковПросторный дом фройляйн фон Риттерман завален бумагами. Куда не глянь – повсюду штабеля архивных коробок с гербовым орлом на крышках.Генриетта и Гжегож – польский бухгалтер из управления – не спят уже неделю.Тело девушки сотрясает кашель, она утирает воспалённые глаза накрахмаленным платком и вновь погружается в свои таблицы. Ненавистная чужая страна, ледяной ветер, ленивые, не желающие нормально работать люди, которые понимают лишь язык грубой силы.- Вам бы к доктору, - поляк на мгновение поднимает глаза от пожелтевших бумаг.- Не отвлекайтесь.Всем своим видом немка демонстрирует решимость, работает как машина, ничем не выказывая усталости. Три раза в день домработница приносит ей лекарства и измеряет температуру: если бы не этот факт, Гжегож никогда бы не подумал, что она больна. Выхлопотав для помощника больничный, Генриетта оставляет его в своём доме на весь день для работы с архивом Плашова, а сама каждое утро уезжает в экономическое управление. Быстро и точно выполняя свою работу, возвращается домой сразу после обеда, ссылаясь на самочувствие. И уже до самого утра шуршит листами бумаги, делая пометки, понятные ей одной.Гжегож всегда отличался живым умом. Он догадался, что ему позволяют находиться здесь лишь до тех пор, пока его знания приносят пользу. Многие поляки - его коллеги, работавшие на немцев - шёпотом передавали друг другу наивные сказки о том, что они работают на рейх, и поэтому с ними ничего не сделают.- Сколько недоимок получилось по питанию заключённых?- Почти на восемьдесят тысяч.Генриетта хрипло, с натугой дышит и снова что-то быстро пишет на листах, разбросанных по ореховой столешнице. Она посоветовала Шернеру быть с ней откровенным, и он сдержал свое слово. Продукты, которые по документам закупаются для питания заключённых, на самом деле перепродаются на черные рынки через еврейских агентов Амона.- Прирост трудоёмкости?- Менее пятнадцати процентов.- Ставьте тридцать.Юноша медленно поднимает глаза. - Прошу прощения?- Ставьте тридцать процентов. Целевые расходы на строительство бараков оформляйте подотчётными средствами.Вернув на место изорванную крышку, Генриетта неловко поднимается из-за стола, растирает онемевшую от писанины руку.- Это последняя коробка. Итоговый отчёт на мне, впрочем, кроме меня его всё равно никто не сделает.Юноша вскакивает следом, вытягивается, как на параде, выжидающе смотрит.- Я провожу Вас.Теребя в руках поношенную кепку, он торопливо выскакивает на улицу. Впервые за долгое время краковская погода радует отсутствием ветра и тёплым, свежим воздухом.- Спасибо за помощь. Одна я бы не справилась.Это звучит почти по-человечески. Генриетта зажимает в губах незажжённую сигарету, тянется к карману, как кажется Гжегожу, за зажигалкой. - Благодарю, фройляйн фон Риттерман. До свидания.Она вытаскивает руку из кармана. Вместо прямоугольника зажигалки тускло блеснула сталь пистолета.- Прощай.Паренёк ощущает, как в уголках глаз закипают слёзы, а горло словно перехватывает стальным кольцом. Он делает медленный шаг назад, двигаясь неторопливо, как затравленный зверь, которому некуда бежать. Но это не помогает.Выскочившая на звук выстрела домработница застывает в немом крике, когда видит у крыльца неловко скрючившееся тело. Из-под головы трупа медленно вытекает темная блестящая лужа.- Господи, как же так?! – Пожилая женщина в шоке закрыла руками лицо.- Он закончил свою работу. – Генриетта выглядит отчуждённой, так, словно мысленно находится в другом месте. В отличие от коменданта Гёта, она не получает удовольствия от убийств. Но - точно так же, как и ему - ей не ведомы ни малейшие угрызения совести. Когда речь идёт о сокрытии хищений почти на полмиллиона марок, свидетелей в живых не оставляют.***Прошла неделя, полная тишины. На исходе седьмого дня Амон чувствует, что начинает сходить с ума. Архивы изъяты, он вот так запросто расстался с бумагами, от которых зависит его будущее: если не расстрел, то как минимум несколько лет тюрьмы за расхищение собственности рейха. За это время Гёт не принимал гостей и даже почти не пил, лишь нервно мерил шагами комнату и равнодушно наблюдал за построением заключённых на аппельплац.В воскресенье вечером без приглашения приехал Чурда – изрядно навеселе и в окружении хорошо одетых девушек. Он поглощал свинину, запивая её густым венгерским вином, и во весь голос распространялся о своём небывалом влиянии на самую верхушку власти.- Вы знаете, красотки, недавно я отдал приказ человеку из Министерства экономики! Из той самой комиссии, которая переполошила весь Краков. И что вы думаете? Она подумала полчаса, а потом спустилась вниз и сказала, что сделает всё, как ей велено!Девушки игриво захихикали, стараясь прижаться к Рольфу как можно теснее.Амону стало противно. Он молча встал из-за стола, даже не доев своего ужина, натянул шинель и направился в гараж.- Ты куда? – крикнул Чурда ему в спину. – Между прочим, я взял девочек и на твою долю!Вся компания с недоумением услышала шум отъезжающей машины, грохот шлагбаума.?Интересно, что это с ним, - размышлял шеф СД. – От радости, наверное?.***Генриетта встретила его, как незнакомого. Всё то же отсутствие эмоций, сдержанный кивок, взгляд, обращённый в пустоту. Простое домашнее платье, аккуратно убранные назад волосы, умытое лицо.- Ты по поводу документов? – В лоб спросила она. – Я закончила пару часов назад. Завтра собиралась звонить Юлиану.- Спасибо. – Амон постарался, чтобы его голос прозвучал как можно мягче.- Я сделала это только ради Шернера, - отрезала женщина, оскалившись.- Я понимаю.Барьер непреодолим. Всем своим видом она демонстрирует отчуждение. Весьма убедительно делает вид, что между ними ничего не произошло.Неловкая пауза становилась уже неприличной. Амон уверенно положил руку на дверной косяк, показывая, что уходить он не собирается.Где-то в глубине дома послышалось уютное позвякивание посуды, бормотание радиоприёмника, шаркающие шаги. Наконец девушка нехотя разлепила губы и крикнула куда-то в сторону кухни:- Гертруда! Приготовьте ещё чаю, и на сегодня вы свободны.Это значит – ?оставайся?.Риттерман молча провела незваного гостя в свой кабинет - тёмную комнату с коричневым кожаным диваном, оливковыми, чуть выгоревшими обоями и тяжёлой ореховой мебелью. Всё свободное пространство уставлено архивными коробками, аккуратно расставленными стараниями Гжегожа.Вошла Гертруда – пожилая женщина с квадратной челюстью и такой же квадратной фигурой, опустила поднос, молча расставила чайник, чашки, тонко нарезанные дольки лимона. Получив сдержанный короткий кивок, удалилась.- Извини, алкоголя в доме нет, - саркастически прокомментировала хозяйка дома, явно намекая на обстоятельства их последней встречи.И снова эти отвратительные волны раздражения, прокатывающиеся по всему телу. Он не для того тащился через весь город, чтобы выслушивать насмешки. Однако Амон решил не вступать в конфликт: прикрыл глаза и молча принялся за свой чай.- Я ничего не знаю о тебе, - наконец собрался он с мыслями. – Конечно, кроме того, что вещает пропаганда.- Разве тебе интересно? Ты ведь не за этим пришёл.- А за чем же?- Хочешь услышать о себе. Людям интересны только они сами.Это что-то новенькое. Гёт с нескрываемым интересом склонил голову, хитро прищурился, разглядывая свою собеседницу. - Что ты можешь обо мне рассказать? Я ведь не такая известная личность.Она закинула ногу на ногу.- Когда-то ты боялся. Очень долго боялся. Думаю, ты боялся разочаровать своих родителей. У тебя не было с ними душевной близости. Тебя никто никогда не любил. Ты всегда считал, что достоин большего, нежели имеешь. Вступив в партию, ты наконец почувствовал себя сильнее, почувствовал себя избранным. Тебе даровали право убивать – и ты принял это с восторгом.Твоя душа полна ненависти. И ты называешь её справедливостью. Гёт потрясённо молчал.- Ты пришёл сюда сегодня, потому что чёртова пропаганда на всю страну растрезвонила историю мученицы, которой удалось пережить ад собственной семьи. Ты знаешь, что по-настоящему понять тебя сможет только такой человек, как я.Она улыбается, ощущая своё превосходство, но в глазах по-прежнему стоит грусть.- Я в чём-то ошиблась?На минуту Амону показалось, что он оглох. Ярость своей сокрушительной силой перетряхнула его. Комендант слишком хорошо знает такие вспышки: после них, придя в сознание, он всегда обнаруживал себя с оружием в руках, а рядом валялось чьё-то мертвое тело. Вот и сейчас он искренне не понимает, как ему удаётся до сих пор сохранять видимость спокойствия. Кто она такая, чтобы говорить ему в лицо такие хлёсткие, столь похожие на правду слова?Рука импульсивным движением потянулась к кобуре. Нет, нельзя: выстрел могут услышать. Взгляд падает на фарфоровую статуэтку, неловко приткнувшуюся на углу стола. Уничтожить, стереть с лица земли любой намёк на сомнения в его власти. Проломить голову, забрать архивы, а наутро вместе со всеми удивиться ночному происшествию в доме руководителя комиссии. Вспышка. Слабые руки тянут вниз, заставляют нагнуться, прохладные губы касаются пылающего лба. - Амон, посмотри на меня. Её голос доносится словно сквозь толстое ватное одеяло.Вынырнув из недр собственного сознания, Гёт возвращается в реальность. Он совершенно дезориентирован, перед глазами плывёт. У ног обломки - всё, что осталось от статуэтки. Комендант видит перед глазами белые вихри, которые постепенно замедляют своё движение.Он впервые пережил вспышку, не выплеснув своего гнева. Внутри словно лопнул пузырь, наполненный тёплой водой, и сейчас эта вода разливалась по всему телу, даруя чувство умиротворения. Чувствуя небывалую слабость, опускается на диван и вытягивает ноги.- Что ты со мной сделала?- То, что я сделала с тобой, умеет делать любой начинающий психотерапевт.- Ты что, врач?- Нет. Пациент.Он неожиданно расхохотался, сверкая зубами. За припадками ярости всегда приходит лёгкость и веселье.- Много ты знаешь…- Много. Например, я знаю, что наконец прошла головная боль, которая уже давно мучает тебя. – Генриетта отставила чашку в сторону и пересела к нему на диван. - А ещё - что ты очень хочешь меня поцеловать.Амон понимает, что сейчас должен воспользоваться своим обаянием, рассказать какую-то нелепую шутку, чтобы сгладить неприятную ситуацию. Он слишком поздно осознал, что этот приступ агрессии выдал его с головой, послужил лучшим доказательством правдивости всех её слов. Все мысли заканчиваются, когда Генриетта, потянув за распахнутый китель, прикасается к его губам.Гёт резко выдыхает, словно перед прыжком в ледяную воду. Отстранившись, он осторожно берёт её за подбородок, проводит пальцем по верхней губе. Воздуха не хватает, и Амон чуть не задохнулся, когда впился губами в тонкую шею.Риттерман вцепилась пальцами в скользкую кожу дивана, ощущая приятную прохладу. Ей кажется, что температура поднялась снова и начался жар. Но это не температура.В этот раз он нежен. Потрясающе нежен. Генриетта и не помыслить не могла, что этот жестокий человек может быть таким.В этот раз всё иначе. Есть только они и эта ночь - блаженные часы, преисполненные удовольствием.Сантиметр за сантиметром, они исследуют друг друга – губами, руками, языком. Запоминают запах, каждую мельчайшую чёрточку на лицах. Каждую неподдельную эмоцию, которую могут позволить себе наедине с теми, кому доверяют.Лишь во время ласк они перестают быть зверями, не ведающими жалости. Обнажают не только тела, но и души – показывая иные, человеческие стороны.За долю секунды в четыре руки избавляют друг друга от одежды, хрупкое тело с кошачьей ловкостью скользнуло между его гостеприимно распахнутых бёдер. Мужчина лишь стиснул зубы, когда его напряжённую плоть окутал влажный жар. Амон сразу же нетерпеливо двинулся вперёд – как всегда, он хотел всего и сразу. Сильные руки переместились на её ягодицы, направляя, подталкивая, овладевая. Он инстинктивно пытается притянуть её ещё ближе, хотя ближе уже невозможно.- О боже, Амон...- Кричи. Она повинуется, не сдерживая себя, и в её гортанных криках слышится столько неприкрытого наслаждения, что у Гёта все сладко сжимается внутри. С его губ срываются грязные ругательства, он искренне проклинает эту женщину – первую, кому удалось довести его до такого состояния.Амон уже не понимает, где он находится, реальность ли это или он снова пьян. Для него существует лишь эта влажная кожа, большие глаза, опьянённые истомой, позвонки – острые, как шипы, гибкое послушное тело.Все барьеры позади. Генриетте удалось задремать часа на полтора, перед самым рассветом. Небо уже начало бледнеть, а дождь, всю ночь стучавший в окно, постепенно прекращался. Гёт задумчиво разглядывал её умиротворённое лицо, длинные подрагивающие ресницы, тёмные волосы, разметавшиеся по подушке, лиловые пятна на шее. Женщина лежала перед ним, доверчиво открыв самые уязвимые места – шею с бившейся веной, впалый живот. Она совершенно не боялась сумасшедшего палача, и ему почему-то это было приятно. Ровно в шесть отвратительная трель будильника ударила по ушам. Генриетта по-военному быстро вскочила и заметила, что Амон уже одевается, допивает остатки остывшего чая, неспешно потягивается. - Надеюсь, ты ничем меня не наградил? Ещё несколько часов назад она извивалась на нём, судорожно цеплялась пальцами за широкие плечи, едва ли не рыдала от каждого прикосновения. А сейчас смотрит как на незнакомого, в глазах холод. - Заткнись, Этти. Они молча расходятся по машинам, даже не попрощавшись. И лишь нырнув в темный, пахнущий кожей салон, Генриетта позволяет себе усмехнуться. Идиотская ситуация. Вляпалась, как наивная девочка.Можно придумывать что угодно, нафантазировать себе прекрасного принца – или вообще решить, что тебе никто не нужен. Но в один прекрасный (прекрасный ли?) момент в жизни появляется человек. Именно в то время, когда его меньше всего ждёшь и голова занята совершенно другими вещами. Властный и упрямый, он не хочет слушать никаких доводов здравого смысла — он вообще ничего не хочет слушать. Лишь растопить твою волю в крепких объятьях, заклеймить неистовыми поцелуями. Этот человек может раздражать поначалу, быть совершенно не таким, как бы тебе хотелось, вызывать ярость одним своим существованием. А потом его приходится вырывать из себя с кровью.Женщина сцепила зубы, обратившись к разуму - как делала всю свою жизнь.?Он дорог мне, но это пройдёт. Это должно пройти. Это не может не пройти?.