Глава 11. ...под чужую дудку на чужих костях (1/1)

— ?…Унывна осени пора; но день сегодняшний прекрасен: на небе волны серебра, и солнца лик блестящ и ясен. Один дорогой почтовой бредет, с котомкой за спиной, печальный путник из чужбины (1)?. Мне дальше читать? —?насмешливо спросила русоволосая гостья Ганны, продолжая держать в вытянутой руке книгу, и, коротко зевнув, покосилась на задернутые шторы. От бушевавшего за окном ветра ставни дрожали. Пожалуй, только их стук и нарушал царившую в комнате безмятежность. Гостья полулежала, с удобством устроившись в самом углу софы, и почти не шевелилась: даже рука ее не дрожала. Широкие юбки покоились на спинке кресла у самого камина: сильно вымокший подол свисал к самым коврам. Тяжелая плотная ткань сохла неохотно, но влагу не отдавала: на коврах не виднелось ни единой капли. Там же, в кресле, поблескивали пуговицы стилизованного под мундир жакета. Сама гостья, не удосужившись снять даже рубашку, не то что распустить корсет, оставалась в темных длинных панталонах, похожих скорее на мужские брюки. Судя по всему, ничего неудобного или неприличного в своей одежде она не видела. Похоже, странные панталоны пришлись по душе и самой Ганне. Во всяком случае, госпожа редактор, в кои-веки отдыхавшая от дневной суеты, посчитала удобным устроить собственные голые лодыжки на этих самых панталонах. Светлая кожа, аккуратная косточка, изящно изогнутая ступня… Похоже, ноги Ганны казались гостье куда более любопытными, чем любые книги. Мерно дыша и едва заметно улыбаясь, свободной рукой она бездумно гладила Ганну по лодыжкам, словно пытаясь размять уставшие за день ноги. Услышав вопрос, Ганна неохотно приоткрыла глаза, но вставать или даже приподняться на локтях не поспешила. Немного голову подняла?— и, махнув рукой, снова уткнулась затылком в мягкий шелк. ?— Нет, я серьезно,?— гостья прикрыла книгу: листы сухо зашуршали. —?Что ты в этом нашла? Нет, неплохо, правда. Но… Я не понимаю, что именно ты в нем нашла. Зачем тебе романтики в редакции? Ты даже на Вакулу жаловалась. Кто еще, кроме тебя, самого Кузнеца мечтателем и сказочником осмелится назвать??— Осторожнее с книгой, это единственный экземпляр,?— недовольно отозвалась Ганна, снова закрывая глаза.?— Конечно, в Городе такое не раскупают, потому через Ворота и не везут,?— недовольно продолжила гостья. —?Ты не ответила. Право, мне все интереснее. Весь Город твердит о Гоголе. Лермонтов слюной брызжет при одном упоминании. Пушкин пишет о нем в своей газете. Губернатор приволок его к себе и заказал… Жаль, что не эпитафию, красивая бы получилось. Торжевский лучших людей к нему приставил. Единственный на всю округу разбойник?— и без того не обошлось. Поговаривают, сам Бенкендорф уже запрашивает сведения из личного дела… Так что в этом Гоголе столь увлекательного? Ганна шевельнула ступней, ухитряясь погладить предплечье гостьи, а потом широко улыбнулась. Занятно: зубы обнажила, а вот у самых глаз ни морщинки не появилось.?— Это ты мне скажи,?— голос настороженно зазвенел. —?Какое тебе дело до моего писателя, если ты уже с Маниловым поговорила, ведь так? Вот же трепло, как его почтмейстером только назначили…?— Может, за то и назначили, что убедить легко да словоохотливый такой,?— гостья хохотнула и небрежно отложила книгу в сторону. —?У тебя ноги заледенели. Могли бы в карете добраться, а не дворами… Ганна не оценила явной попытки сменить тему. Села, тряхнула головой, даже кудри по щекам хлестнули. Шпилька со звоном упала на пол.?— Хорошо, хорошо,?— беззаботно ответила гостья, принимаясь растирать пальцы Ганны. —?И перестань смотреть на меня волком. Я здесь, а не где-нибудь в Губернаторской Управе, чтобы знакомства с этим писателем завязывать. Меня ты интересуешь, а не он. Вот чем этот мальчишка тебя подкупил? Ты никогда не рассказывала. С тихим стоном Ганна повалилась обратно на софу. Всегда так: упрется, и приходится отвечать. Вот она, сила привычки… Или воспитание, сам черт не разберет. В таком-то семействе?— немудрено.?— Этот мальчишка сам прекрасно понимал, какую глупость написал,?— неторопливо заговорила Ганна. —?И это еще половина дела… Навела справки через старых знакомых, в типографиях поузнавала… Мой человек за его слугой немного походил, напоил и разговорил. В общем, господин Гоголь кардинально разобрался со своим творением. В огонь все, все в огонь…?— Как импульсивно,?— осторожно заметила гостья.?— И решительно. Как подходящую, жизненную тему встретил?— ох, что из-под пера вышло, сам Пушкин был в восторге. Юнец, а видит, что происходит. Мелочи подмечает. Талант, признаю. Его бы пообтесать немного… Мечтания эти его глупые, романтизм… Ничего, пройдет, еще годик в Городе все исправит,?— Ганна вдруг недовольно фыркнула. —?Все хандрил, я уж думала?— вот сейчас, сейчас пройдет, такой зверь в редакцию вернется, сам Лермонтов зубы обломает. А Губернатор возьми и перехвати. Вот же… Ай. К черту.?— К черту,?— глухо отозвалась гостья, явно размышляя о чем-то своем.?— Еще один такой вопрос, и я решу, что ты приходишь ко мне только расспрашивать о Городе,?— Ганна царапнула ногтем по обивке софы: темная нитка потянулась петлей. —?Слухов набраться можно и в другой обстановке.?— Мне нравится все сопутствующее,?— вздрогнувшая от шутливых обвинений гостья повела плечами. —?У кого мне выведывать, у Кузнеца или у Пушкина? Хотя… Гостья хитро прищурилась?— и крепко ухватив Ганну за пятку, принялась щекотать. Ганна только глаза открыла от удивления, даже не вздрогнула.?— Оставайся у меня,?— негромко вдруг предложила она, усаживаясь: гостья в один момент отпустила ее пятку. —?Не в смысле на ночь, это и так понятно. Там такая буря… Вообще оставайся. На неделю, на месяц, сколько захочешь. Серьезно. Твой муж знает, что происходит. Возражать навряд ли станет. У меня под окнами нет никакого почетного караула из темных мундиров… -… Разве что их начальник,?— тон гостьи мгновенно утратил веселье и искрился теперь показным благодушием. Пальцы потянулись к столику и крепко вцепились в темную обложку книги.?— Я разберусь, давно уже пора,?— отмахнулась Ганна. —?Да и черный ход всегда есть… Правда. Кто тебя осудит? Не посмеют. А обо мне и без того что только не судачат.?— Ты устала, и шутки… Может, простыла? —?нервно спросила гостья, разжимая пальцы, снова убирая в сторону многострадальную книгу. Мгновение?— и что-то в комнате ощутимо изменилось. Безмятежность истаяла, что льдинка в горячем чае. Гостья нахмурилась, прислушиваясь: с улицы доносился странный грохот, перекрывающий даже шум ветра.?— Да какие шутки. Сразу так спокойно… Может, домой в кои-веки обеим возвращаться захочется,?— Ганна пересела, оставляя гостью в покое: подобрав под себя ноги, ближе придвинулась. —?Здесь, конечно, не дворец, но… Ты и не к такому привыкла. Я знаю, это все не принято, и ты…?— Как ты себе это представляешь? —?почти виновато спросила гостья, со всей возможной мягкостью перехватывая ладони Ганны. За окном явственно слышались чьи-то голоса. —?Ты лучше меня понимаешь, что это… Да кто нам позволит.?— Кого волнует дозволение? —?разомлевшее сознание никак не хотело слушать доводов разума. —?Вон, Лермонтов… С улицы донесся громкий лай. Гостья, покосившись на часы, выпустила руки Ганны:?— Прости,?— буквально подскочив на ноги, она бросилась одеваться. С сомнением поглядела на так и не просохшие юбки, нервно взглянула на запертые ставни, оценивающе взглянула на многочисленные крючки изящных полусапожек…?— Там… Справа, за подставкой для зонтов. Удобные ботинки,?— сжалилась Ганна, заметно мрачнея. —?Там и капор попроще есть… Платок тоже. Оставь юбки здесь. Набрось что-нибудь подлиннее, камзол какой. А эти твои… В темноте за брюки сойдут.?— Прости,?— еще раз виновато заметила гостья: лицо ее теперь скрывал темный платок. —?Я подумаю… Может… Я подумаю, обещаю. Не дожидаясь ответа Ганны, она отшвырнула юбки, застегнула длинноватый, почти до колен, камзол и, хватая скрытую у самого кресла под слоями материи саблю, и выбежала на улицу. Туда, где под жутким дождем, освещаемые лишь всполохами молний и единственным не потухшим фонарем, трое господ в мундирах, с парой псов пытались изловить тощего мужичка. Тот, однако, держался достойно: разве что пару ударов по левой руке пропустил. Клинок явно ударить должен был, и крепко?— а мужичку хоть бы что. Рука у него целиком костяная или из дерева какого, не иначе… Очередной всполох молнии ненадолго озарил даже самые темные углы улочки. Рванувшая вперед с обнаженной саблей, гостья даже не заметила ни седого мужчину, ни глубокий шрам на его щеке. Мужчина этот, невысокий и коренастый, возник словно бы из ниоткуда. Разве что шел уже давно: старомодный мундир насквозь вымок. Мужчина этот шел неспеша, явно довольный тем, что ни на него, ни на его палаш с широким лезвием никто из людей не обращает внимания… На то самое лезвие, что он без колебаний вонзил в запоздало почуявшего опасность черного пса.*** Сколько бы Гоголь не силился отвлечься, работа в архиве не принесла долгожданного спокойствия. Мешало абсолютно все: от доносившихся с улицы голосов горожан до случайного скрипа входных дверей. Работники архива то исчезали, то появлялись снова, но всего несколько часов спустя разошлись по домам. Остался только один, невысокий полноватый мужичок в сдвинутых на нос очках. Но не заметить его было совершенно невозможно: всем своим видом мужичок давал понять, как сильно спешит домой. Тяжело вздыхал, замирая у стеллажей. Бросал в сторону Гоголя осуждающие взгляды, перелистывая явно случайные папки. Ходил туда-сюда мимо его стола с грязным деревянным ящиком. Замирал у стены напротив, с грустью уставившись в узкое окошко под самым потолком: точно разглядывал стремительно пасмурнеющее небо. Пожалуй, будь Гоголь сейчас в лучшем расположении духа, обязательно бы сжалился… или хотя бы заговорил. Вот только увиденные висельники до сих пор стояли перед глазами, заставляя забыть о вежливости. О профессионализме, если быть честным, тоже. Кому, как не Городскому писателю следует быть стойким, беспристрастным и глядеть на мир широко раскрытыми глазами… И такому писателю явно не следует, как сам Гоголь сейчас, пытаться закопаться в пыль былых времен. Отчаянно пытаясь забыть о настоящем, Гоголь пытался погрузиться в прошлое. Безуспешно, в основном. Даже в редкие минуты увлеченной работы дело не шло. Все документы казались слишком знакомыми, а мелкие различия?— незначительными. Упоминаний о Темном, кем бы или чем он ни был, тоже не встречалось. По совести сказать, в бумагах даже Решетов-то не значился. Занятно, что при всем этом в архивных документах не было заметных пробелов: похоже, о самом первом лекаре в светских бумагах никто не упоминал изначально.?— Темнеет, да. Гоголь вздрогнул и поднял глаза: мужичок стоял в нескольких шагах от него, мусоля в руках пыльную тряпицу.?— Вы все что-то бормотали, я и подумал: торопитесь, до темноты успеть решили,?— мужичок сложил тряпку пополам, внимательно уставившись на Гоголя. —?Простите, если что не понял. Вы, чай, ищите что? Может, подсказать… Подсоблю чем. Теперь уж все равно гроза начнется, пока я домой доберусь. Гоголь прикусил язык. Неужели так увлекся, что вслух начал говорить? При Губернаторе бы так не провалиться…?— Нет, я… Сам себе. О новом произведении думаю,?— он пожал плечами и натянуто улыбнулся.?— Да бросьте, господин Писатель,?— мужичок обернулся?— и присел на край стола. —?У нас, в Трущобах, не только слушать, но и помалкивать об услышанном умеют. А у вас на лице все написано.?— И что же у меня на лице написано? —?подбородок от странного напряжения чуть дернулся в сторону.?— Да то же самое, что и у всех. Ходят сюда, тайны выискивают,?— мужичок почти с любовью погладил тряпицу. Поначалу усталый его голос преобразился: слова полились рекой. Похоже, редко поговорить с кем-то доводилось, а поговорить тот любил. —?История же, в каждой папке и книге. Вроде писатели, а верят. Вы сами-то подумайте, кто же историю Города в открытых бумагах запишет? Ну, списки прибывших?— и те не полные. О рождении, смерти чего… Так и церковь не обо всех сюда отправляет бумаги, у них свой архив. Вот газеты старые?— это да, все номера у нас имеются, да по нескольку. Как бумагоделательную фабрику за Городом под горой отстроили, так этого добра здесь комнаты целые. Я там когда-то давно работал, так к нам с инспекциями кто только не ходил… И аптекарские постоянно с визитами, мол, нет ли больных кого… Внезапно остановившись, мужичок мечтательно прищурился и чуть запрокинул голову. Очки мгновенно поползли по носу, и мужичок, будто бы машинально почесав щеку, снова выпрямился и мгновенно вернул их на место. Оправа перекосилась, а на стекле остался едва заметный отпечаток.?— Вы давно живете в Городе,?— заметил Гоголь, закрывая очередную папку. Пыль взмыла вверх, защекотав нос, а чернильница угрожающе задрожала.?— Именно,?— хитро улыбнулся мужичок.?— И живете в Трущобах,?— полуутвердительно продолжил Гоголь и, не отрывая пристального взгляда от собеседника, прикоснулся к одному из гусиных перьев на подставке.?— Верно,?— мужичок поднялся на ноги и заложил руки за спину. —?А говорят, что Городские в своем мире живут, простых не слышат. Уж не знаю, зачем оно вам и как узнали, но Бог вам в помощь в нелегком деле. Я за место держусь, а совет дать все равно могу. Даже не совет… Так, слышал когда-то, что у аптекарей есть собственные архивы. Да у кого их нет, страшно представить, что в архивах в той же Управе спрятано. Действительно. Темный явно был связан с аптекарями, а крысоловы вряд ли вели подробные записи… Интересно, а пустит ли его Данишевский хотя бы мельком взглянуть на архивы? Может, стоит о Губернаторе намекнуть…?— Благодарю,?— Гоголь кивнул, отодвигая чернильницу подальше, и неожиданно снова вдохнул плывущую вокруг пыль. Насилу удержался, чтобы не чихнуть.?— Пустяки,?— отмахнулся мужичок. —?Вы бы лучше домой шли. Опасно ночью прогуливаться. Неспокойно. И вот что… Совет мой запомните. На Сады и Башню посмотрите, но и на Солнце взглянуть тоже стоит. Оно всех однажды согреет.?— Прошу прощения? —?фраза оказалась совершенно непонятной. Башня?— и дураку ясно, аптекарская Башня, ее по-другому и не называли в народе. Сады… Пожалуй, тоже какое название. ?Часовня?, ?Колодец?… Адреса в Городе как-то не прижились, у улиц названия были, да кому оно надобно, если проще ориентирами учреждения какие выбрать. Только ни о Садах, ни о Солнце каком Гоголь ни разу не слышал. Вот только мужичок ничего объяснять не стал: прочь пошел и в полутьме среди стеллажей затерялся. Только шорохи и слышно было. Башня. Солнце. Сады… Перо само рисовало кривоватые образы на бумаге, прямо поверх путанных заметок. Невольно покосившись в сторону окна, Гоголь внезапно вспомнил, что к вечеру должен оказаться дома. Он Оксане обещал. Дьявол. А про смерти девушек так ничего и не выяснил. Пытаясь совладать с собственной совестью, забывая все слова об опасности местных дождей, не обращая внимания на недовольного извозчика (ставшего куда сговорчивее, стоило ему получить заветное серебро), домой Гоголь поехал мимо Дома Утопленниц. Гроза как раз разбушевалась. Из-за льющего стеной дождя разглядеть не получалось ничего: разве что свет в окнах да мельтешащие во дворе силуэты. Ни кареты какой, ни коляски. Немудрено: погода омерзительная, и люди, и животные давно попрятались. Хотя… Сквозь грохот ливня и раскаты грома, шум колес Гоголю все чудился собачий лай. Не тот, каким чужака зверь пытается напугать: куда злее. Кто знает, показалось или взаправду: в Городе всякое возможно. Коляска в очередной раз подпрыгнула на выбившимся из земли камне, поднимая в воздух брызги. Гоголя тряхнуло?— ливень снова плеснул ему прямо в лицо. Крылатка давно уже промокла насквозь: наверное, даже на записке во внутреннем кармане сюртука чернила потекли. Казалось, от дождя и сапоги уже водой наполнились. Отчаянно чертыхаясь, оставляя после себя лужи, Гоголь поднялся к себе. В полутемном коридоре услышал знакомые голоса?— и даже сушиться не стал. Пока Яким ворчал, что не бережет себя барин, крылатку скинул, в домашние туфли влез?— и к Оксане пошел. Мрачнее тучи: день выдался довольно бесполезный. Что ему, подсказке об аптекарских архивах радоваться? Еще и разбойники эти… Ладно сам каторжник с шайкой. Но остальные? Наверняка семья какая, или просто близкие. Молодец, разбойник, что тут скажешь. Сам на плаху?— и других за собой потянул. Что девице, что мальчонке еще бы жить и жить… Тряхнув головой?— мокрые пряди неприятно прилипали к шее,?— Гоголь нахмурился еще сильнее, постучался… И в который раз порядком удивился, увидев заснувшего прямо в кресле Бомгарта. Совершенно босой, со сбившимися набок очками, тот тихо посапывал, да и вообще спал почти безмятежно, разве что рука, не слишком удобно устроенная на резном подлокотнике, время от времени вздрагивала. Тихо прикрыв за собой дверь, Гоголь прислушался: нет, никаких голосов или звуков из других комнат. Неужели Оксана не дома, да еще и в такую погоду… Может, его не дождались? На столе перед Бомгартом в отблесках свечей переливались стеклянные пузатые флаконы. Рядом, на полу, разве что не на самом ковре, а на натертых досках, виднелся раскрытый докторский саквояж с бумагами, сложенными треугольниками. Многочисленные флаконы с плотными крышками, деревянный футляр… По дну саквояжа шла чуть более темная полоса, у самых ручек виднелась подсыхающая грязь. Гоголь почти машинально скользнул взглядом в сторону и кивнул сам себе: сапоги Бомгарта не просто не сияли, а буквально кричали, что их хозяину пришлось порядочно походить и в пыли, и в грязи.?— Доброй ночи, Николай Васильевич,?— послышался со стороны кресла сонный голос Бомгарта. —?Я, признаться, и не рассчитывал вас сегодня увидеть.?— Я обещал Оксане,?— ровным тоном отозвался Гоголь. Что-то в словах Бомгарта его смутило, хотя чего еще он хотел? Для всех он с Губернатором знается, карманным писателем числится, не иначе. Небось, доносчиком каким считают. А после той казни, что устроил Торжевский, весь Город пальцем тыкать начнет.?— Конечно, конечно. Она через час-другой вернуться обещала… Наверное, с минуты на минуту объявится,?— понимающе кивнул Бомгарт, снимая очки и принимаясь протирать стекла. Взгляд его больше не казался холодным и суровым, разве что усталым и понимающим. —?А по вам видно, что спешили. Там пузырек на столе, с лекарством, с биркой на горлышке. Пейте, не хватало еще после такого дождя… слечь. Довольно выразительную паузу в словах Бомгарта оказалось сложно не заметить. За окном снова громыхнуло, сильнее взвыл ветер, точно напоминая об ужасной погоде. Верно, после такого ливня и с лихорадкой упасть недолго… Чуть кивнув, Гоголь принялся рассматривать предложенный флакон. Тягучая жидкость неохотно двигалась за стеклом, легко пропуская свет.?— От простуды? —?спросил он, вспоминая эликсиры, что в Башне показывал ему Данишевский.?— Нет. Дурной воде туманом бы опуститься, да где уж там. Суток не прошло?— и гроза эта разыгралась,?— мрачно заметил Бомгарт, водружая очки на нос. —?От простуды вам сейчас бы спирту, а не лекарств. Да и не от простуды тоже. Всем нам. С усилием вытащив пробку из флакона, Гоголь принюхался: запах показался довольно знакомым. Смородина, таволга и… Что-то еще. Что-то назойливое, очень знакомое с самого детства, но понять что именно, никак не получалось.?— Всем? Вы о нашем… Нашем деле? —?Гоголь и сам не понял, что заставило его не упоминать об умерших девушках вслух. Предчувствие, суеверие, смешанное с нежеланием накликать беду, или просто неприятные воспоминания? Бомгарт заметно поежился и нервно дотронулся до бакенбард. Скрыть случайное движение не получилось: пальцы, скользнувшие к дужкам очков, нещадно дрожали. От внезапно воцарившейся тишины, разбиваемой лишь свистом ветра на крыше и царапающей какую-то деревяшку то ли мыши, то ли крысы, Гоголю стало не по себе. Глаза Бомгарта затуманились, а губы скривились: ничего приятного в мучающем его воспоминании не было. Пытаясь справиться с внезапной неловкостью, Гоголь залпом осушил флакон, судорожно вспоминая, не найдется ли в его комнатах водки.?— Не с того я начал, наверное,?— гулко кашлянул Бомгарт, дрожащими пальцами расслабляя узел на шейном платке. —?Я видел вас. Там, у Пушкинского поместья.?— Я понятия не имел… И ни в коем случае ни о чем таком даже не намекал,?— внезапно пересохшее горло не дало договорить свои жалкие оправдания. Бомгарт, со своим сочувствующим взглядом и дрожащими руками, казался сейчас голосом совести, если не личным судьей. Мораль, честь… Как перед другими оправдаться, когда сам себе противен? Пусть разбойники, но быть виновным в чьей-то смерти… Гоголь никогда в жизни еще не чувствовал себя настолько грязным. Казалось, Бомгарт даже не заметил, что его перебили. Расслабил плечи, выпрямил спину, поднялся на ноги… И подошел ближе, пока Гоголь отчаянно сражался с собственной возмущенной душой. Теперь подсохшие пятна на его поношенном жилете стало видно невыносимо хорошо.?— Николай Васильевич, я все видел. С самого начала,?— голос Бомгарта дрогнул. Только не от гнева, как в первое мгновение показалось Гоголю. Похоже, подбирать нужные слова сложно воистину всем. —?Я хочу попросить прощения. Я вас совершенно не знал, но позволил предубеждениям… Я признаюсь, что думал о вас очень плохо. Это недостойно. И непростительно, особенно для меня. Гоголь не нашелся с ответом. Разве что почувствовал, как против воли округлились его глаза. Извинения? Перед ним? Что за глупость??— Вы были в ужасе,?— негромко продолжил Бомгарт. —?Я видел, с каким отвращением вы глядели на Торжевского. У вас ноги подгибались. Про вас писали множество нехороших вещей, да и слухи ходили самые неприятные… Только человек, о котором говорили эти люди, не мог так реагировать. Ему было бы плевать. Только не вам.?— Они все казнены по моей вине,?— сдавленно шепнул Гоголь, но Бомгарт мотнул головой и пожал ему руку.?— Что бы вам ни говорили, в чем бы вас не убеждал Торжевский, это?— глупый предлог. Мундиры проливают кровь без меры… Я его знал. Торжевского. Не слишком хорошо, еще мальчишкой… Его воспитывали таким. Но глупая, бессмысленная жестокость?— даже для него слишком. Он сорвался, я видел, а вмешаться не посмел, так и прятался, пока он со своими людьми не ушел,?— горько забормотал Бомгарт, взъерошивая волосы. —?Побоялся. Мог бы успеть и спасти еще одного человека, не дать ему истечь кровью. А вы поступили иначе, хотя едва в обморок не хлопнулись. Сказали все Торжевскому в лицо.?— Не думаю, что мои слова его хоть в чем-то убедили,?— отвернувшись, ответил Гоголь. До невозможного хотелось выпить.?— Это неважно,?— Бомгарт решительно замотал головой. —?Я считал, что вы из тех, что прячется за Губернатора. Из тех, кому все равно. Из тех, кто печется только о себе. Вот тех, что в его свите собрались. Которым долг?— пустое слово, а о сострадании и сочувствии вовсе не слышали. Я судил вас по себе.—?Прошу прощения? —?нет, он не мог второй раз ослышаться.?— Я был личным врачом семьи Якова Петровича,?— с горькой усмешкой ответил Бомгарт. —?Лет двадцать… Может, даже больше. И никогда, никогда даже не пытался задуматься о том, сколько людей гибнут за стенами Управы. Мне платили, у меня было все… И когда понял, что происходит вокруг, насколько я был слеп… Грехов на моей душе оказалось слишком много, чтобы замолить их. Даже монастырь бы не помог.?— Но вы ушли? —?вопрос сам слетел с языка. Бомгарт вздрогнул и поежился: похоже, неожиданная исповедь давалась ему слишком тяжело.?— Не ушел. Да и не сразу,?— выдохнул он, сильно побледнев. —?Лгал сам себе, пытался обмануть и Ковлейского, и Губернатора… Но Якова Петровича не устраивало то, что я не всесилен, пока наш горный воздух плохо влиял на здоровье его жены. И когда она умерла… Настоящие причины не имели значения. Не знаю, почему меня не казнили, а просто выставили прочь. Может, потому что одна из его дочерей вступилась… И даже если ее слова для Якова Петровича были пустым звуком, даже если он решил мою судьбу заранее… Я все равно буду ей верен до последнего вздоха. Одной фразы Бомгарта, лишь твердого, уверенного тона Гоголю хватило, чтобы понять: он никогда не станет расспрашивать его о дочери Губернатора. Есть вещи, о которых просто не стоит заговаривать, какими бы важными они не были: иначе только покажешь свое неуважение, а ответа не услышишь. И для Леопольда Леопольдовича Бомгарта такой темой была семья Губернатора. Темная, запутанная страница его жизни, за которую ему было слишком совестно. То, из-за чего теперь он пытался помочь даже девушкам из ?Дома Утопленниц?, несмотря на все опасности.?— Вы его знаете,?— собраться с мыслями оказалось непросто. Бомгарт непонимающе нахмурился, и Гоголь уточнил:?— Губернатора. Много лет назад знали. Расскажите… Расскажите, какой он. Я, правда, не понимаю, где в его словах ложь, а где правда.?— Ему хочется верить, так? —?Бомгарт понимающе поднял брови и заметно помрачнел. —?За ним всегда охотно шли люди. Он слишком убедителен, потому нужно быть осторожным. Я… Я почти верю, что его беспокоит судьба горожан. И вы правы. Его ложь… А он и не лжет. Он мастерски недоговаривает, извращает правду и приукрашивает истину. Гоголь кивнул. Признаться, чего-то подобного он и ожидал. Оставалось только…?— Вам он неприятен,?— полуутвердительно произнес он, подталкивая Бомгарта продолжить.?— Это скорее личное,?— Бомгарт опустил взгляд, но тут же собрался с духом. —?Хотя я его и уважаю… Его заслуги. В Городе правда его усилиями сделано многое. Но сколько жертв… Выбирая между человеком и своими интересами, он всегда выбирал второе. И… Нет. Что-то должно измениться, иначе наступит катастрофа. Предчувствие, если хотите… Это в воздухе ощущается. Походите среди простых людей. В Трущобах, Наверху… Вы должны это чувствовать. Что-то неправильное. А Государь… До Государя это может дойти слишком поздно, особенно из нашего захолустья. Спокойное возмущение и тихое недовольство Бомгарта звучало куда серьезнее эмоциональных тирад Оксаны. Взвешенное мнение, признающее все достоинства и недостатки. Вновь наступившая гнетущая тишина не пришлась по душе Гоголю: о сказанном хотелось долго и обстоятельно думать, а не реагировать здесь и сейчас.?— Честно говоря, я рассчитывал на что-то в духе ?Губернатор?— лжец, каких белый свет не видывал?,?— Гоголь усмехнулся, и Бомгарт в ответ расплылся в натянутой улыбке.?— Так оно и есть,?— послышался дрожащий от ярости голос Оксаны. Без единого звука двери закрылись: петли больше не скрипели. Одним коротким взглядом оценив плачевный вид Оксаны и стоявшего рядом с ней Тесака, Бомгарт тихо что-то проворчал и побрел обратно к столу.?— Ни одно издание всей правды не напишет, Николай Васильевич,?— стуча зубами от холода, пробормотал Тесак. —?А говорить открыто не все себе позволяют даже в Трущобах. Оксана стянула с плеч совершенно вымокший плащ, повесила простоватую шляпу на крючок и нехотя взяла флакон, который протягивал Бомгарт. Сама она сейчас походила на самую настоящую утопленницу: не из лермонтовских девиц, а мертвячку, которых летом в реках вылавливали иногда. Длинные темные волосы целыми прядями прилипали к щекам и шее. Кожа казалась до невозможного бледной, даже синеватой: словно кровь в теле больше не двигалась. Такие же ледяные руки, потухший взгляд… Разве глаза непривычно опухшие. Веки покраснели, ресницы будто бы склеились. И нос тоже самую малость красноватый. Может, от холода, а может и плакала…?— Ты пей, Тесак, а не свои истории пересказывай,?— недовольно буркнул Бомгарт. —?Успеется еще. Оксана, и ты… Шла бы к огню. Посушилась хоть. Вот же шалопай, шляпу-то сними, чай не в захолустном кабаке сказки свои выбалтываешь! Глядевший во все глаза на Оксану Тесак вздрогнул, смущенно опустил голову и стянул с себя шляпу. Вся суровость Бомгарта мгновенно исчезла: черты лица его словно мягче стали, даже несколько морщинок исчезло. Гоголь невольно улыбнулся: странная забота Бомгарта о Тесаке и Оксане казалась сродни отцовской. Отец. Его отец умер, когда ему и пяти лет не исполнилось. Оксана своего отца вовсе не знала. А Тесак… Черт знает. Вырос в ?Часовне?, как говорил Губернатор, значит, тоже сирота.?— Вы долго,?— осторожно заметил Бомгарт. —?Что-то случилось? Нужно было пойти с вами.?— Все обошлось. Наткнулись на троих в мундирах на обратном пути,?— Тесак поморщился, отпив из флакона, и принялся искать глазами кувшин с водой. —?Вас бы узнали, а на нас даже внимания не обратили.?— Спешили куда-то, чтоб им пусто было,?— сдавленно шепнула Оксана, залпом выпивая свое лекарство. —?Небось, хозяин еще кого разорвать отправил… Без приказа же не работают. Хоть с проверкой, хоть нет… Плечи ее заметно ссутулились. Голос затих. Оставив флакон на столе, Оксана протянула руки к огню, пустым взглядом окидывая языки пламени в камине.?— Что мундиры делали в Трущобах? —?мгновенно вскинулся Бомгарт.?— Не в Трущобах, там мы быстро закончили,?— начал было Тесак, но Оксана его перебила.?— С ними всеми все в порядке. Дети в Подворье, а старшим работа даже нашлась,?— ее голос не казался особо радостным. —?Он повозмущался как обычно, треуголкой помахал, а согласился. Быстрее, чем всегда. Спешил, видимо.?— И где вы тогда были? —?голос Бомгарта менялся. Словно отец нерадивых детей отчитывает, честное слово! —?В грозу. Мне где для вас лекарства потом доставать? Я…?— Не только нам надобно, Леопольд Леопольдович,?— Тесак, двухметровая детина, согнувшись и опустив голову, исподлобья взглянул на невысокого Бомгарта. —?Вы завтра на Подворье можете…?— Да принесу, принесу,?— отмахнулся Бомгарт и побрел к саквояжу. —?Хоть бы предупреждал заранее… У меня нет таких связей с Башней. Зачарованно смотревший на то, как с мокрых волос Оксаны на ковер капает вода, Гоголь вздрогнул.?— Я могу попробовать,?— тихо заметил он. —?Я же писатель. Губернатор упоминал, что по Городу гуляют поддельные эликсиры… Я смогу его убедить, что после таких дождей можно… Или поговорю с кем… Оксана полуодобрительно фыркнула. Похоже, предложение ей не слишком понравилось. Зато мысль, что они попробуют обмануть Губернатора, пришлась по душе.?— Никому нет дела до Трущоб,?— Тесак нахмурился.?— Я намекну… Если не получится убедить лично, намекну в газете,?— Гоголь расправил плечи. —?Мои статьи читает Пушкин… Или, как минимум, Лермонтов. Навряд ли Яков Петрович желает, чтобы вице-губернатор в чем-то его обошел.?— Может сработать,?— пожал плечами Бомгарт и с подозрением покосился на Оксану. Попытка сменить тему разговора потерпела неудачу: свой вопрос он прекрасно помнил. —?Так где вы были, говоришь??— В Колодце,?— сухо отчеканила Оксана и шмыгнула носом. Насторожившись, Гоголь стянул с дивана небрежно брошенный плед, подошел к Оксане и накинул его той на плечи. Надо бы Якима сюда кликнуть, с горячей водой бы подсобил… Вон, даже через покрывало?— и то кожа ледяная.?— Что там случилось? —?шепотом уточнил Гоголь. Оксана вздрогнула, словно только сейчас заметила его рядом, и неожиданно вцепилась в его запястье.?— Воспитанницы исчезают. Мои названные сестры,?— голос ее путался. Теперь Гоголь не сомневался: Оксана плакала. С трудом сдерживаемые слезы стояли в глазах, крупными каплями катились по щекам, смешивались с дождевой водой, что все еще сбегала с промокшей одежды… —?Уже одиннадцать. У них всего пару дней назад была проверка, был Губернатор, были мундиры… А директор смог отвертеться. Классные дамы тоже. никто не пропадает, все на своих местах, все строго по отчетности… Имен даже в списках не оказалось. Девицу, которая об этом заикнулась, высекли и заперли.?— Мы мимо охраны прошли, через изгородь с той дивчиной говорили,?— послышались слова Тесака. —?Она видела, как за последней пропавшей классная дама приходила, перед самым ужином. Уже темно было, а ее за двери вывели, к выходу из кухни. Бомгарт молчал, с тревогой поглядывая на Оксану. Буквально наощупь он вытащил еще пару флаконов и небольшой мешочек. Гоголь этого не заметил: слишком сильно Оксана цеплялась за его руку. Слишком отчаянно.?— Там как раз фонарь зажгли,?— торопливо продолжила она. —?Была темная карета и человек в странной одежде. Весь в черном, на поясе шашка, а на спине то ли панцирь, то ли рога какие-то. Куда потом карета уехала?— никто из девочек не знает. Классные дамы молчат, а начальство… Делает вид, что ничего не было. Гоголь заметно помрачнел. Судя по рассказам Ганны, с воспитанницами ?Колодца? могло произойти что угодно. Может, в Башне кому понадобились люди, чтобы опробовать эликсиры. Пойти к полицмейстеру? В его ли силах помочь? Имеет смысл даже заикаться об услышанном при Торжевском? Кто знает, может, это темные мундиры развлекаются. Хотя…?— Не смотри так,?— шептала Оксана: ногти оставляли следы на коже, почти царапали руку. Плечи дрожали, а покрывало слетело на пол. Слезы и вовсе катились градом. —?Прошу. Они пропадают, совсем. Их даже среди утопленниц нет. Пожалуйста. Я не могу их оставить, они?— моя единственная семья. Помоги. Ты ведь можешь. Ты?— писатель. Ты в этом проклятом Городе имеешь хоть какой-то вес… Гоголь невольно поежился, вспоминая, чем закончилась похожая ситуация для каторжника, его шайки и нескольких ни в чем не повинных людей. Еще неизвестно, что со Шпекиным сотворил Торжевский… Надо бы завтра спросить у Вакулы, где полицмейстер заседает, и нанести визит, так сказать. Хуже бы не сделать… Да и с Оксаной тоже. Что он, дурень-писатель, собственно, может? Напомнить отцу Варфоломею о надзоре за сиротским домом? Рассказать Губернатору и надеяться, что все это происходит не с его попустительства? Погодите-ка…?— Я… Я не оставлю это так, обещаю,?— успокаивающе произнес Гоголь, мягко погладив предплечье Оксаны, и повернулся к Бомгарту. —?Леопольд Леопольдович, как вы полагаете… Если губернаторские проверяли Колодец, может, слухи уже до них дошли? И если воспитанницы дома говорят правду… Значит, служащие боятся? Вот, про своего черного всадника при Торжевском и Губернаторе помалкивают… Кто тогда этот всадник? С чьей он стороны? Получается, что в Колодце что-то делают в обход самого Губернатора? Навряд ли их служащие стали бы бояться кого-то из Трущоб, но кто тогда остается? Бомгарт ошарашенно посмотрел на него?— и согласно кивнул, сильнее сжав в руках пузырек с успокаивающим эликсиром. Оксана вздрогнула, побелев еще сильнее, и от потрясения даже отпустила запястье Гоголя. Каждый думал о своем, но в воцарившейся тишине никто даже не подумал взглянуть на Тесака. Тот вовсе не казался удивленным: разве что шляпу сильнее стиснул. Лицо чуть суровее стало, брови нахмурил… Будто бы знал уже о существовании еще одной силы, которой опасаются в Городе.__________________(1) небольшая цитата из ?Ганса Кюхельгартена? Николая Васильевича.