Глава 6. ...пусть судьба ведет меня кругами (1/1)

За пару часов до начала вечера в честь Пушкина.?— Ну так известно что, коли приказ есть?— пропускаем,?— нервно дергая пуговицу на зеленом мундире, продолжил офицер. Неприятно: вроде и не мальчишка давно, не меньше двадцати семи лет на вид, а трясется, как заяц под кустом. От легкого отвращения, ставшего почти привычным, Торжевский невольно поморщился. Да что с них всех взять, о черных мундирах и каменных мешках под Горой все наслышаны, вот и боятся. А ему с этим работай… —?А тут еще и из особых приказов, на то инструкции самим Государем подписаны. Правда, что значат?— не разобрать. Язык какой?— нам знать не положено. Коль бумажку с такими символами увидим, так и по инструкции работаем… Торжевский устало прикрыл глаза. Кажется, последний раз он спал, прислонившись к одной из дверей редакции ?Ведомостей?, еще прошлым утром: дожидался, пока редактор соизволит появиться на работе. Голова гудела, из-за чего хотелось самому приложиться лбом к холодным камням стен в допросной. Пожалуй, Торжевский бы так и поступил, знай наверняка, что за этим последует озарение. Пресса, аптекари, военные, Трущобы, даже глава местной церкви?— и тот пытался тянуть одеяло на себя, в проповедях позволяя себе совершенно лишние высказывания. Город слишком мал для них всех. Надолго ли хватит Губернатора в этой тихой войне? Враги внутри Города, в Управе, даже с семьей все не слишком ясно. Но до этих дотянуться куда проще, чем до господ за Воротами. Бенкендорф говорит, что поддерживает нынешнего градоначальника, но надолго ли? В какой момент он попытается поставить на эту должность более удобного человека? Давнишняя история, если разбираться. Да и началось все еще до Пушкина. А теперь еще и Ревизор. Он уже в Городе или стоит где-то у Ворот? Кто приехал прошлой ночью: непрошенный проверяющий или кто-то еще более опасный? И на кой-черт Губернатору среди всего этого безумия затевать игры с таким глупым мальчишкой вроде Гоголя? Что полезного это принесет? Чем больше Торжевский обо всем этом размышлял, тем больше корил себя за прошлое. Стоило лет пять назад задуматься и начать натаскивать своих людей чуть более дотошно. Знал прекрасно, к чему дело идет. Сейчас бы не пришлось все делать самому. С другой стороны, кто бы позволил ему чинить подобное самоуправство при Ковлейском на посту главы темных мундиров? Хотя нет, позволить-то позволили бы, но тогда каждый в Городе знал бы о происходящем. У Ковлейского, по мнению Торжевского, был самый настоящий дар: выбалтывать важные вещи неподходящим людям. В Городе, в действительности, каждый?— сам себе главный враг. Слушай, Мишенька, это офицерское блеяние сам. А полномочия превышать не смей: парень хоть и по эту сторону служит, а к Воротам близко. Новости оттуда быстро разлетаются?— до самого Петербурга, будто в трубку у самого уха кто гаркнул.Толпа ненадежных кретинов. Куда ветер подует?— туда и поворачиваются. Что же до ?диковинных символов?… Для этих чурбанов в сапогах греческие-то буквы?— уже сатанинское заклинание, не то что писанина местных аптекарей. С другой стороны, а намного ли лучше идейные господа, которых развелось в Городе великое множество? По редакциям сидят, в статьи вписывают крохи ?истины?, какой они ее видят… А кто попроще или поупертее, в Трущобах заживо гниют. Умирают, но не сдаются. Все трепятся о своем Солнце, которое однажды всех осветить сможет. Будь Бинх сотню раз неладен, он сам и другие умалишенные, что ему прислуживают или сочувствуют.?— Что за символы? —?внезапно?перебил офицера Торжевский и пожалел: по полу зазвенела оторванная тем пуговица. А ведь он предельно вежлив, никакой грубости, разве что голос чуть повысил.?— Да латынь какая-то. Их азбука. только мы все думаем, что зашифровано там все. Не разобрать ничерта, ваше сият… Благород… Высокоблр… —?совсем смешался офицер. Стоявший чуть в стороне генерал-адъютант Якушин что-то буркнул себе под нос и шагнул ближе:?— Благородие, большего знать не нужно,?— отчеканил он, заглянув в бумаги, не иначе как в поисках имени. —?Поручик Афанасьев… Мы здесь не для светских бесед, смею напомнить. Господин Торжевский, он говорит об особых поручениях… На случай посещения Города уполномоченными лично Государем, проверок, срочных депеш и других обстоятельств.?— Я знаю, что такое ?особые поручения?, Петр Илларионович,?— отрезал Торжевский. У Ковлейского в кабинете были копии этих ?тайных? инструкций. Даже формально подчиняясь напрямую Бенкендорфу, офицеры охраны Ворот по эту сторону на деле оставались в полнейшем распоряжении темных мундиров Губернатора. —?Инструкции отменяют другие правила? Вы отправили его в ночь. В болота. Посланного лично Государем…?— Ваше благородие, так он же настаивал! Вот вам крест, мы его отговорить пытались,?— зачастил Афанасьев, испуганно поглядывая на Якушина. —?Карт никаких нет, даже ориентиров не разглядишь, первая же кочка?— и конец. Болота в ту ночь опять сильно искрились, другой туда и смотреть дольше пяти минут не может, а этому хоть бы что. До утра ждать не стал. Будто тропу в темноте видел… Шел себе и шел. Якушин мгновенно помрачнел, покосившись на Торжевского. Действительно, поводов для радости было мало. Человек Бенкендорфа либо оказался слишком самоуверенным, сгинул среди трясины и теперь превращается в корм для пиявок, либо ухитрился скрыться в Городе от многочисленных наблюдателей, что само по себе слишком странно. Признаться, оба варианта не сулили ничего хорошего.?— Как он выглядел? —?Торжевский с грохотом придвинул стул и уселся прямо напротив Афанасьева. Тот испуганно сжался, и Торжевский почувствовал, насколько бесполезен оказался главный офицер из дозорных Ворот. При первой же возможности нужно похлопотать и поставить на эту должность кого-то более наблюдательного. А этому… Несчастные случаи на их службе?— не такая уж редкость.?— Никто лица не разглядел, ВашБлагородие,?— виновато затрещал Афанасьев, и Торжевский недовольно поморщился. —?Он в капюшоне глубоком был. В хламиде черной. Она еще по земле тащилась, весь подол в грязи и траве. Так еще и ночь, много ли при свечах разглядишь: он затемно пришел и затемно ушел…?— Пришел? —?вздрогнул Якушин. —?Что, даже лошади не было? Да как… Сюда же, к Воротам то есть, пешком неделя пути!?— Так мы тоже удивились,?— торопливо кивнул Афанасьев, избегая пристального взгляда Торжевского. —?Неужто по нашему захолустью…?— Не обязательно, его могли сюда привезти и сразу забрать лошадь,?— раздраженно отмахнулся Торжевский, явно не желая слушать лишнюю болтовню. —?Что-то еще, кроме черного грязного тряпья? Голос, рост, фигура… Ну??— Да обычный мужик вроде,?— Афанасьев пожал плечами. —?Среднего роста. Жилистый, наверное, не широкоплечий, ткань-то болталась. Четки с крестом… Двигался так… А вот как крысолов иной, вроде неспешно, а вроде ни единого лишнего жеста. Ну, почти. Левая рука его будто бы плохо слушалась, вот. Не гнулась, что ли… Он еще, когда за бумагой своей через стол потянулся, о дерево кистью чуть приложился. И стук такой… глухой послышался. Я еще подумал?— надето на запястья чего, что ли, да под тряпьем в полутьме не разглядел, ВашБлагородие. Дальше Торжевский уже не слушал: стало совершенно ясно, что подобных господ Бенкендорф в Город не как ревизоров отправляет. Да и знакомым описание показалось: жилистый мужичок в балахоне, рука не слушается. Помнится, много лет назад, буквально через год после смерти сестры, Торжевский видел кого-то похожего. Как раз с прошлым вице-губернатором неприятность приключилась, и сразу этот мужичок в Городе появился. Ковлейский тогда бледнее снега ходил, а Яков Петрович с неделю из кабинета не показывался. Уже намного позднее Торжевский узнал, кем был тот мужичок: палач, из тех, кого Аракчеев в своих поселениях натаскивал. На эликсирах да снадобьях из Города, чтобы здесь же неугодных убирать. А неугодных здесь… Все под Богом ходили. Каждого второго в Империи или на каторгу, или на плаху отправили бы. Так что стены Города часто становились заменой положенного по закону острога в Сибири. Торжевский поднялся на ноги, заложил руки за спину и подошел к сваленным на столе бумагам. Если его догадка верна, нежданный гость не был ревизором: лишь огромной проблемой для Губернатора. Новые публичные казни, навязанные извне, никому не понравятся. Одно дело, когда в петле на площади болтается приговоренный лично Губернатором за сотворенное на этих землях, и другое?— кровь, пролитая за совершенное до переезда, еще в Империи. Видимость безопасности, ради которой сюда перебирались, исчезает, зреет недовольство. Трущобы сразу начинают свои попытки расшатать кресло под каждым из городской управы… Развлечение у них такое, что ли? Попытки еще ни разу результатов не принесли.только все равно, осторожность не помешает.А еще прибытие палача означало, что лицо ревизора им вычислить так и не удалось. Информация из столицы не раскрывала его имени, да и Торжевский, признаться, источнику никогда не доверял. Все-таки лично с ним знаком не был, в отличие от Губернатора. Торжевский вообще не понимал, как Яков Петрович, мудрый и опытный политик, может доверять человеку, стоявшему так близко к Бенкендорфу. О причинах спрашивать не осмеливался, конечно: просто учитывал в своих действиях. Бумага любую ложь стерпит, а ошибиться им было никак нельзя. Слишком многое стояло на кону. Кем бы ни был на самом деле человек Бенкендорфа, уже к обеду он должен был появиться в Городе. Но почему-то ни один из наблюдателей о гостях не донес, а у порога Губернатора никаких фигур в черном не ошивается, на тропе никому не попался. Письмо, которое они получили буквально утром, утверждало, что Ревизор должен появиться сегодня. У Торжевского создавалось впечатление, что кто-то извне пытается перемудрить самого себя, буквально впихивая на шахматную доску лишние фигуры. Отвлекают внимание? Хотят запутать? Хорошо, что лицо того мужичка он до сих пор помнил. Сейчас же отправит своих людей на поиски, а сам займется поручением Губернатора. В свете произошедшего придется быть слишком аккуратным: а ну как палач к Бенкендорфу вернется и о происходящем донесет? Еще и этот вечер у Лермонтова, будь он неладен. Оставалось надеяться на то, что Гоголь послушает доброго совета Якова Петровича и не осчастливит никого своим появлением на глупом празднике в честь ставленника Бенкендорфа. Пушкин?— вице-губернатор, какая несусветная глупость. Обидчивый, поверхностный, эмоциональный дурак. Мог бы сразу Аракчеева прислать, к чему мелочиться…?— Михаил Васильевич! —?не утруждая себя приличиями, в допросную влетел личный помощник Торжевского, Павел Семенович Тарасевич. Дотошный и осторожный, именно сейчас о неписанных правилах он неосмотрительно предпочел забыть: верно, что-то случилось. —?Новости срочные. Наши люди с час назад на восточной окраине видели кого-то в черном балахоне, в странной маске. Будто бы под черта ряженого. Рога какие-то углядели. Он куда-то к Трущобам направлялся, но след потеряли. И еще… Явно только сейчас опомнившись, Тарасевич быстро пересек комнату?— и забормотал Торжевскому на ухо:?— Мне донесли, что для одной особы из семьи Губернатора пришло приглашение на сегодняшний вечер. Прикажете все отменить??— Сам займусь. Смените меня здесь, Тарасевич,?— Торжевский в сердцах выругался, кивнул Якушину и рванул прочь из допросной. Если девица пострадает, Яков Петрович ему голову открутит. Ревизор или палач бродит сейчас в Трущобах, не имеет значения. Осторожность не помешает, а врать местному Хозяину Торжевский давно научился. Ради общего блага?— Города, а не Родины. Раз кто-то извне так старательно разыгрывает эту карту, можно и подыграть.***?— Мне, право, следовало послушать Губернатора,?— негромко заметил Гоголь, когда карета в очередной раз резко повернула. —?Я, признаться, рассчитывал…?— Получить материал для своих статей,?— отрешенно отозвался Торжевский: похоже, вовсе не дремал, а лишь ушел далеко в собственные мысли. —?Не уверен, что стоит вам об этом рассказывать, сами должны знать… Компания господина Лермонтова для вас и раньше-то была не самой доброжелательной. Не думаю, что даже натура впечатлительная, вроде вас, способна настолько витать в облаках, чтобы не суметь разобрать явного врага. Который раз за это утро Гоголь едва не покраснел. Непривычное ощущение: человек в темном мундире не обвиняет, а отчитывает.?— Я вынужден мириться с такой… неприязнью,?— с трудом подобрал нужное слово Гоголь: кто знает, насколько грубо теперь можно высказываться в отношении Пушкина и его протеже. Торжевский невнятно хмыкнул, тряхнул головой, точно пытаясь избавиться от тяжелых мыслей, и выглянул в окошко. Медальон, который он продолжал держать в руках, качнулся и ударился о скамью, напоминая о себе глухим стуком. В то же мгновение заметно переменившийся в лице Торжевский смотал слишком длинную цепь и спрятал медальон во внутреннем кармане мундира.?— Ганна… Андреевна могла отправить к Лермонтову кого угодно,?— поморщился Торжевский, поправляя воротник. —?Собирать информацию и послужить толчком к развитию событий?— несколько разные вещи. На мой взгляд, задача прессы?— первое, а не второе.?— Вы так хорошо знакомы с Ганной Андреевной? —?не удержался от вопроса Гоголь, мысленно отмечая, что Торжевский спрятал медальон, а не надел на шею. Точно опасался, что с цепью может что случиться. Зато спрятал ближе к сердцу… Карета снова резко вильнула. Послышалась ругань кучера, но остановиться никто не подумал.?— Скорее очень давно, пусть дамы таких формулировок и не терпят,?— нехотя ответил Торжевский, коротко выглядывая в окно и снова сдвигая занавеску. —?Вернемся к вашим знакомствам, а не моим. Вы поступаете профессионально, но неосмотрительно. Позволяете себя вовлекать в события. Я был бы признателен вам, действуй вы чуть более рассудительно. Гоголь удивленно поднял брови. Торжевский тяжело вздохнул?— и продолжил, придавая себе самый что ни на есть искренний вид, одним лишь тоном давая понять, насколько ему это не нравится:?— В Городе у меня и без вас полно работы. Но Губернатор настаивает, чтобы вопросом вашей безопасности занимался лично я.?— А сам Яков Петрович? Разве не он?— ваша работа??— У Якова Петровича,?— непередаваемым тоном начал Торжевский,?— предостаточно верных псов, которые горло перегрызут за один только косой взгляд.?— Но псам часто нужен тот, кто отдаст верный приказ,?— Гоголь мысленно чертыхнулся: с языка сорвалось нечто совершенно неподходящее.?— Речь сейчас не об этом,?— легко прервал поток откровенности Торжевский, одним взглядом давая понять, что тема закрыта. —?Речь о том, что Яков Петрович невольно втянул вас в такие вещи, в которых вы просто не смыслите. И быть участником политических игр, особенно в Городе, вы еще не научились. Без нашего внимания вас начнут сначала тянуть на свою сторону, а потом рвать на куски все без исключения: от пушкинских друзей до господ из Трущоб. Скажете, я не прав? Знакомство с графом Данишевским стало приятным опытом??— Прошу меня простить, Михаил Васильевич, но вы явно считаете меня каким-то… простаком. Я?— писатель,?— оскорбленно возразил Гоголь. —?Мне положено видеть истину в любом хитросплетении… В обыденности или политике, все одно.?— Потому вы вчера предложили Лермонтову дуэль? —?насмешливо парировал Торжевский. —?Знали, что он не посмеет, бравада его?— показная, а Пушкину досадить хотелось? Удивили, ох как удивили. Тоже довольно неосмотрительно, хотя…?— Я вышел из себя,?— сжал зубы Гоголь, отмечая снисходительный взгляд Торжевского. Мысль от том, что вниманием темных мундиров он обязан указаниям Губернатора, лишь подогрела нахлынувшее раздражение. Слова сорвались с языка: тот же насмешливый тон, что и у Торжевского, похожие фразы… —?Потому вы кинулись меня искать? Думали, что дуэль состоялась? Или слухов каких набрались? Я способен о себе позаботиться, не обессудьте…?— Не забывайтесь, Гоголь,?— отчеканил Торжевский, мгновенно теряя даже призрачную доброжелательность. Снаружи вдруг донесся голос кучера и карета неожиданно остановилась. В то же мгновение облаченная в перчатку рука Торжевского легла поперек двери, не позволяя Гоголю выйти. —?Расположение Якова Петровича сегодня есть, а завтра?— нет. Я уважаю ваш… Профессионализм, даже это ваше обостренное чувство справедливости, но вот дурость… Дурость, как она есть. Гоголь лишь гордо вскинул голову: ответить на выпад?— все равно что подписать себе приговор. Торжевский не простит… Запомнит и вернет при случае, это уж точно.—?Прошлой ночью меня от важных дел оторвали вовсе не слухи. Глубоко за полночь ко мне привели человека… Представляете, кто-то в глухую ночь по своей воле рвался к начальнику темных мундиров? Необычно, верно? —?Торжевский замолчал, будто рассчитывая на какую-то реакцию Гоголя. —?А если я скажу, что это был почти мальчишка, из тех, для кого мы вовсе толпа чудовищ? Милейший молодой человек, такие возраст за усами прячут. Мял в руках свою странную шляпу… И путано бормотал, что господин Гоголь попал под копыта лошади. Представляете? Одинокий наездник у ?Дома Утопленниц? в столь поздний час. А где же теперь милейший господин Гоголь? Так не знает никто. Из кабака… Простите, из дома господина Лермонтова выскочил чей-то слуга. Помог наезднику забросить господина Гоголя, все еще пребывающего в беспамятстве, на лошадь?— только их и видели. В тумане исчезли.?— Я помню бричку,?— начал Гоголь, судорожно вспоминая, слышал ли он в тот момент хоть что-то.?— Господ Данишевских? Может, вы мне лжете? —?прищурился Торжевский, начиная говорить все тише. —?И что это был за мальчишка? Такой бесстрашный, разгуливавший ночью в подобном месте? Может, он из повстанцев? Лицо ваше разглядел. Следил за вами? А что вам сказали Данишевские? Может, лгут именно они? Может, мне стоит отправить своих людей с обысками? Кто знает, что может лежать в закромах у такого запасливого хозяина, как граф. Или какие тайны хранит милейшая Елизавета…?— Там была бричка,?— сухо заметил Гоголь, обливаясь холодным потом. —?Никаких одиноких всадников. Торжевский расплылся в странной улыбке: после таких обычно хочется бежать на край света, настолько они не предвещают ничего хорошего. Ибо нет на свете хороших вещей, которые так бы осчастливили господина в темном мундире.?— Всегда помните, с кем вы беседуете, Николай Васильевич,?— спокойно произнес Торжевский, убирая руку от дверей. —?Я надеюсь, нам с вами впредь никогда не придется говорить о чем-то подобном. Я на вашей стороне. Послушайте доброго совета: не позволяйте превращать себя в слепое орудие кого-то более искушенного. И не доверяйте… Без особых к тому причин. Идемте же, нам давно пора найти Якова Петровича. Не дожидаясь новых вопросов или указаний, Гоголь торопливо выбрался на улицу и отряхнул рукав от желтоватой пыльцы, невесть откуда взявшейся в карете. Воздух после прошедшего дождя казался чистым. Солнце же, как это часто бывало, спряталось среди серых облаков. Дороги высохли на удивление быстро, несмотря на прохладное осеннее утро, зато на тяжелой кованной ограде тут и там виднелись блестящие капли. В одном Торжевский был прав: никому не стоит доверять. И Гоголь рассчитывал последовать этому совету. Конечно, разобрать признание профессионализма, пусть своеобразное и скрытое за ворохом грубости, от такого человека, как Торжевский, было приятно. Но сколько бы лестных слов не прозвучало, о своей безопасности Гоголь привык беспокоиться сам. Интересно, история о мальчишке со шляпой?— правда или нет? Если да, то что на счет сказанного этим мальчишкой? Кто тогда был на лошади, неужели сам Данишевский? Пожалуй, это объяснило бы его слова в разговоре с Лизой. И поведение самой Лизы. Господь милосердный, ей же совестно было за сотворенное мужем… Продолжая размышлять о произошедшем, Гоголь поднял голову?— и мгновенно понял, где оказался. Башня. Главное здание из многочисленных корпусов, где аптекари занимались своими исследованиями. Настоящий дворец, по красоте и богатству уступающий разве что резиденции Губернатора. Сам Гоголь здесь никогда не бывал: только слышал множество раз, да из-за ограды любовался. Что ж, Губернатор обещал ему?— и сдержал слово. Быть может, решил разобраться сразу с несколькими делами? Навряд ли историю с поддельными эликсирами Яков Петрович позволит себе оставить без внимания. Чуть в стороне скрипнула калитка, лязгнуло железо: к дверям Башни спешила высокая девица в простоватом, без единой оборки, платье. Лишь на мгновение она обернулась?— Гоголь смог отметить только огромные голубые глаза да нездоровый серый оттенок кожи. Даже поклониться не успел. Мелькнули юбки из заметно выцветшей ткани, по мощеной камнем дорожке застучали каблуки. Стоявшие у дверей Башни мундиры даже не подумали перегородить ей дорогу: напротив, склонились в почтительном приветствии. Зато один из многочисленных псов принялся ластиться: к коленям прижался да юбку шерстью вымазал. А ведь на первый взгляд?— простушка, если не замарашка. Торжевский любопытства Гоголя не заметил. Или, что куда вероятнее, сделал вид, что не заметил. Лишь молча провел прямиком в Башню, за локоть поймав Гоголя, когда тот едва не поскользнулся на одной из гранитных ступеней, разглядывая мраморную отделку стен. Часовые же не шелохнулись вовсе. Запоздалая мысль?— мундиры не поприветствовали своего начальника?— пришла Гоголю в голову, когда они миновали больше половины роскошного холла. Яков Петрович нашелся быстро?— легко заметить ярко-бордовое пальто среди других, приглушенных цветов. В неизменном сопровождении внушительных размеров черного пса, он неторопливо попивал кофе, выслушивая доклад незнакомого мужчины средних лет. Гоголь отметил лишь ворох бумаг, исписанных латынью и незнакомыми знаками, сюртук глубокого синего цвета и широкую повязку на рукаве. На повязке виднелся символ?— зеленая окружность, заполненная наполовину. Искусная вышивка: стежок к стежку, даже на солнце переливается.?— Свободны,?— сухо бросил своему собеседнику Яков Петрович. Повторять дважды не пришлось: мужчина буквально растворился в толпе людей с такими же повязками. К удивлению Гоголя, все они предпочитали не замечать непрошенных гостей. —?Николай Васильевич, доброго дня. Как спалось? Послать за кофе? Торжевский, вы же его не из постели вытащили? Понимая, что его ответа никто и не ждет, Гоголь продолжал осматриваться. Значит, о произошедшем Губернатору уже доложили. Восхитительно.?— Дал время позавтракать, Яков Петрович,?— Торжевский даже бровью не повел. —?Добрались без происшествий, слухи оказались слухами.?— Вот и прекрасно,?— одобрительно кивнул Губернатор, поднимаясь на ноги. —?Вы как себя чувствуете? Говорят, у Лермонтова вчера настоящее представление разыгралось… Даже искрилось все. Или, вернее сказать, горело, ведь так, Михаил Васильевич? С отчетом ознакомился. Рад, что меры приняли своевременно, но впредь… такого не допускать. От слов Губернатора Торжевский, казалось, выпрямился еще сильнее. Лицо его застыло, точно камень, а вот кулаки предательски сжались.?— Рад, что вы меня поняли,?— холодно улыбнулся Губернатор, не дожидаясь ответа. —?Идите. Наш Главный Аптекарь, похоже, задерживается…?— Я этим займусь, Яков Петрович,?— произнес Торжевский, верно истолковав паузу в словах Губернатора, и двинулся прочь, она ходу поправляя мундир. Лежавший под столом пес тихо заурчал, поднялся на лапы и царапнул когтями по полу. Губернатор устало вздохнул, подхватил трость, перекинул через плечо пальто и чуть потянулся, бросив короткий взгляд куда-то в сторону выхода. Еще одно движение?— чтобы поправить шейный платок. Новый стук?— трость ударила о пол. Массивное кольцо на пальце блеснуло рубиновым сиянием, невесть как ухитрившись изловить солнечный свет.?— Мне сообщили, что вы вчера пытались вызвать Лермонтова… Глупое недоразумение, так? Дуэли недопустимы, Гоголь,?— по-отечески строго отчеканил Губернатор, подходя ближе. —?Хотя Торжевский наверняка успел прочитать об этом целую лекцию. Вынужден признать, что эти правила едины для всех. Не хотелось бы… неприятных последствий. Хотя господин Лермонтов, конечно… Придется найти способ его угомонить. Слишком много шума порождает этот молодой человек. Начинает докучать даже мне. Александру Сергеевичу придется обстоятельно поговорить со своим другом. Признаться, от этого назначения одни хлопоты. Коротко указав направление, Губернатор шел чуть впереди, рассуждая о Пушкине скорее для самого себя, чем для Гоголя. Многочисленные аптекари, казалось, предпочли исчезнуть или вести себя как можно незаметнее.?— Я раньше здесь никогда не был. Вы в Башне с проверкой? —?поспешил сменить тему Гоголь. Слишком уж неприятным казался подтекст сказанного Губернатором: проблему решат любым путем. Пусть даже придется устранить источник проблем. И, зная Губернатора, источник он определит сам, рассудив, кто полезнее: Гоголь или Лермонтов. И если при этом получится досадить Пушкину… Стоп. А ведь Губернатор явно недоволен назначением Пушкина. Как интересно.?— Мои визиты с проверками?— вещь бессмысленная, дорогой Николай Васильевич. Держит местных в тонусе, но… Сами взгляните: суета и вранье на каждом шагу. Делают вид, что работают, вчера наверняка начищали каждую склянку… В дверных ручках отражение видно. Вам вот откровенно признаюсь. Я, тот кого господа повстанцы называют главным кукловодом, сейчас выступаю в роли пугала. И раз уж на то пошло… Почему бы не воспользоваться ситуацией? —?ответил вопросом на вопрос Губернатор и искренне улыбнулся. —?Рассказывать истории лучше всего в местах, где они разыгрывались. Настраивает на нужный лад, проникнуться духом, как еще принято говорить? А здесь… Остановившись у лестницы, Губернатор неожиданно улыбнулся, щелкнул каблуками и по-военному вытянулся, вздернув подбородок. На мгновение Гоголю даже показалось, что собеседник его сейчас залихватски свиснет, перепугав всех вокруг. Губернатор, однако, легко перехватил аккуратно сложенное пальто и бросил его на перила. Пуговицы звякнули, а каракулевый воротник свесился через полированное дерево. Подбросив в руках трость, Губернатор перехватил ту поудобнее и рукоятью указал на одну из стен. Резной орел, украшенный темно-оранжевым янтарем, почти коснулся зеленого шелка, которым стены были обшиты.?— Самое старое здание Города. Башня,?— по-молодецки сверкнул глазами Губернатор. —?Символ всего, что мы здесь делаем, в камне и позолоте… Мне все кажется, что ее здесь поболее чем руды будет. Чем черт не шутит, господа мудрецы могли без моего ведома и магистерий воссоздать… Философский камень то есть. Золота-то на наших отродясь не водится. Да и держится это здание который год, чего только не достроили. Между прочим, стена, у которой вы встали, с самого основания существует… Первый заложенный камень. Сдается мне, старше у нас только шахты. Но здесь в разы приятнее и светлее. Простите старику желание оживлять воспоминания в комфорте. Нам нужно подняться по лестнице, это направо.?— В документах, которые я видел, сказано, что сначала аптекари работали в здании городской управы,?— Гоголь поморщился, вспоминая давно прочитанные книги: все то, что он выискивал в местных архивах, когда только приехал. Явно не слишком довольный происходящим, черный пес торопливо обежал хозяина и припустил вверх по лестнице, словно разобрав сказанное.?— О, старое здание Управы вовсе в другом месте находилось,?— легко отозвался Губернатор, шагая по вычищенным коврам: ни пылинки, ни темной отметины, несмотря на осеннюю слякоть. —?Первое деревянным было, пара кабинетов… А жил губернатор в собственном доме. Там сейчас… Да, точно, ?Колодец?.?Нынешнее здание управы несколько раз перестраивали. После смерти прошлого губернатора… Суровое время, смута, беспорядки… Места не хватало, на мансарде дневать и ночевать пришлось, представляете? После сквозняков лекарскими снадобьями только и спасался, пока решил перестать себя мучить. А второй раз… Да, в аккурат через год после смерти господина Мазовецкого. И все-то у нас отсчет времени от трагических событий ведется…?— Потайные ходы перестраивали? —?в шутку спросил Гоголь и опешил, когда Губернатор переменился в лице, утрачивая безмятежность.?— А куда же в особняке и без них… Погодите-ка. Кто вам рассказал? Торжевский? Вот шельма… —?Губернатор вдруг остановился и до слез рассмеялся. —?Николай Васильевич, ну нельзя же быть таким доверчивым. Какие потайные ходы, право… Так мы и до людей, вмурованных заживо в статуи, договоримся.?— Люди разное говорят,?— пожал плечами Гоголь, с интересом изучая портреты на стенах.?— О, Николай Васильевич, я столько глупостей за свою службу наслушался. Вот, например, что мои аптекари пичкают дурманящими средствами всех за Воротами. В особенности Государя и графа Бенкендорфа. И потому за свои дела я еще не болтаюсь в петле,?— скучающе ответил Губернатор. —?Какой размах моих дьявольских дел… О, еще что я ночами бесов призываю, и они в собак моих вселяются. Вот в Трущобах сейчас последний слух, что я дочерям своим языки поотрезал и в башнях запер. Ну как дракон какой, право. Уже не удивляет, признаюсь.?Все приедается. А вот реакция неискушенного человека?— всегда в радость. Вы, Николай Васильевич, что отдушина в нашем застывшем обществе. Свежая кровь. Не в обиду, конечно…?— Я и не думал,?— машинально ответил Гоголь, остановившись у одного из портретов.?— Это Василий Семенович Решетов,?— Губернатор проследил его взгляд. —?Что за человек был! Ничего не боялся, ни Бога, ни черта, ни меча, ни Государя. Без него и Города бы не было. Кому хочется в сырости непонятные камни добывать? Не железо и не золото, зеленушка… Чай не малахит, умельцев по камню тут нет, да и хрупкая порода. А Василий Семенович… До всего допытывался. Разведывал в округе что-то, не удивлюсь, коли цветок папоротника или просто клад какой искал. С него сталось бы. В болотах наших сам черт заплутает, вот и с его людьми так случилось. Лихорадка, горячка… Всего-то ноги промочили, только Решетова простуда не пробрала. Сажень в плечах, здоровье богатырское, врач по образованию… Решил, что вода тут дурная, вот всем и худо. Один в горы забрался, в пещеры, источник там обнаружил. И вода эта возьми?— и людей вылечи, точно не было ничего. Даже того, что в горячке который день метался. Второй их врач говорил, что бедняга со дня на день отдаст богу душу.?— Простая вода? —?Гоголь продолжал вглядываться в портрет. Второй раз за день в изображении ему мерещились знакомые черты.?— Подумать только: экспедиции в такое захолустье, в топях увязать. Деньги попусту спускать ни один купец не согласится. Глушь страшная. Это вам не Сибирь с ее пушниной и бескрайними землями, до самого океана, ?— Губернатор будто проигнорировал вопрос. —?Никакого интереса… А вот Василий Семенович, без пары месяцев двадцати пяти лет, только-только учиться закончил… Мог промотать все состояние, казалось бы. Удивительный человек. Расспрашивал стариков с отшельниками, каждую местную ведьму бусами да шелками одарил. По лесам выискивал зверье, все кости с собой таскал, до пещер в горах добрался. Ученого из столицы чуть ли не с мешком на голове сюда притащил: камни изучать. А в итоге сам додумался, что воды источника бегут через неизвестную доселе породу. Такая удача для всей Империи. Удивительный человек. Безумец, все говорили… Да семья его не оставила: все сюда переехали. Жена, Наталья Афанасьевна, дружна была с семьей графа Бенкендорфа, при дворе бывала… Вот каждый раз в столице о работе мужа и рассказывала.?— Вы его знали? —?Гоголь наклонился к самому углу портрета, приглядываясь к датам.?— Хотелось бы знать лучше, признаюсь,?— с грустью отозвался Губернатор, изучавший пылинки на позолоченных узорах, обрамлявших портрет. —?И многое бы отдал за возможность прочесть его дневники. Не знаю, сколько он собранные камни и на чем настаивал, но уже после Отечественной войны Василий Семенович создал первый эликсир. Тогда этим местом заинтересовался граф Бенкендорф, лично хлопотал о создании здесь территории с особым статусом. Правда, получилось только управу обустроить, Башню и шахты. В двадцать восьмом его средство излечило графа Аракчеева от тяжелейшей болезни. Кто знает, сколько бы без этих эликсиров прожил Алексей Андреевич, а так… До сих пор полон сил, лелеет свои военные поселения, а нас терпеть не может. Забавно. Главный наш враг, все говорит: аптекари наши?— те еще бунтовщики. Надобно их любого довольствия лишить, пусть в свободное время себе пропитание выращивают. А сам нашими эликсирами живет, Государю напоминая, чего мы своими вольностями добились. Гоголь вдруг нахмурился, мысленно подсчитывая годы:?— Вы говорили, что сорок лет назад здесь толком ничего не было.?— Именно. После выздоровления Алексея Андреевича Государь на нас внимание обратил… деятельное. Убедился, что местная руда?— дороже золота… Уж сколько Александр Павлович по Европе путешествовал, а ничего подобного не встретил. Вот Николай Павлович и полюбопытствовал… —?взгляд Губернатора затуманился, пальцы крепко сжали набалдашник трости. —?Город отстраивался силами армии, появились средства, первые поселенцы, не только каторжники. Мне все кажется, будто несколько веков уже прошло, так много сделали… Напомните вам показать бумаги из личного архива. Там рисунков полно. Пес у ног Губернатора тихо зарычал, возвращая хозяина в реальность. Тот перебросил трость в другую руку и потянул Гоголя дальше.?— В Империи про Решетова ничего не известно,?— помрачнел Гоголь, шагая рядом. —?Только о нескольких алхимиках… Врачах, которые по распоряжению Государя работали с рудой. А как ее обнаружили?— тайна за семью печатями.?— Алексей Андреевич настаивал на полнейшей секретности,?— усмехнулся Губернатор, открывая двери в одну из комнат: огромное помещение, заставленное склянками. Странная помесь средневековых гравюр, мастерских и медицинских кабинетов. —?Хотел приставить к каждому, кто занят исследованиями, по офицеру… А к Решетову, кажется, сразу целую роту: вдруг проклятый колдун отравит надзирателя.?— Колдун??— Он одним словом не ограничился и выражался куда грубее,?— Губернатор подвел Гоголя к шкафу с зеленоватыми камнями, похожими малахит. —?Явно переусердствовал. Чуть больше двадцати семи лет назад Решетов уехал из Города… И не вернулся. Пропал. Даже Александр Христофорович не знает, что случилось.?— Но Город развивается сам, ведь так? —?Гоголь потянулся к одному из камней: увидеть руду в первозданном виде доводилось немногим. И не все из таких очевидцев были счастливчиками: каторжники трудились в шахтах и по сей день.?— У мастера остались ученики,?— Губернатор почти с любовью смотрел на камни в руках Гоголя. —?Достойные продолжатели его дела. Пусть самого Решетова нам всем и не хватает. Многие исследования пришлось свернуть.?— И что осталось? —?Гоголь осторожно вернул камни в шкаф. —?Или это такой же секрет, как и потайные комнаты в городской управе? Губернатор замер, медленно моргнул?— и расхохотался.?— Нет никаких секретов, Николай Васильевич,?— послышался у дверей знакомый голос, хорошо слышный даже за веселым смехом Губернатора. —?Лекарства от болезней. Средства для продления жизни. Ну и самое занятное?— эликсиры, улучшающие человеческий организм. Не то чтобы в этом мы преуспели, но начало положено.?— Вы? —?Гоголь ошарашенно смотрел на Данишевского, который беспечно поправлял знакомую повязку с зеленым символом.?— Успели познакомиться, стало быть,?— безмятежно улыбнулся Яков Петрович и поднял подбородок. —?Николай Васильевич, вы все верно поняли. Алексей Алексеевич уже очень долго возглавляет аптекарскую службу. Один из одареннейших лекарей… И последних учеников Василия Семеновича.?— Я… Рад знакомству,?— Гоголь откашлялся и с достоинством выпрямился.?— Николай Васильевич, не гневайтесь. Вы же сами так и не спросили, чем я занимаюсь,?— Данишевский подошел ближе, с заметным беспокойством покосился на губернаторского пса, и снова пожал Гоголю руку. —?В Городе невозможно иметь хороший доход от одних только земель и крестьян. Здесь все несколько иначе, чем в Империи. Яков Петрович, заранее прошу прощения за дерзость… Ульяна очень просит встречи.?— Она в Башне? У себя? —?оживился Губернатор, но от Гоголя не ускользнула пробежавшая по его лицу тень.?— Да. Уверяет, что обнаружила нечто особенное,?— кивнул Данишевский, по-хозяйски осматривая склянки и колбы. Точно проверил, все ли на своих местах.?— Я оставлю вас ненадолго,?— быстро ответил Губернатор, уже шагая к дверям. —?Алексей Алексеевич, вы же развлечете Николая Васильевича? Данишевский снова широко улыбнулся и щелкнул каблуками:?— Не сомневайтесь, Яков Петрович.