XXIII (1/2)
Перед тем как обдать Богданова водой, душ неприветливо зашипел испуганной змеей. Лев подставлял лицо под первые теплые капли, смывая с себя послевкусие романтической встречи. Было в этом переживании так много забытого счастья, что он едва мог удержать эмоции в железном кулаке; от невозможности реализовать желаемое хотелось рвать на себе волосы, а на Антоне — одежду, губы — поцелуями, душу — признаниями. Жить хотелось по-новому: правильно, вольно, полной грудью. Забирать у судьбы все возможное, оставляя только сытые посевы надежды и ростки новых начинаний, — но нельзя. Эйфория прервалась вместе с поцелуем жесткой мочалки в плечо. Лев дернулся, словно не ожидал его, опустил под плетями воды голову, позволяя щекотному напору прижать затылок, как если бы Богданов был нашкодившим щенком и попался с тапком хозяйки в зубах.
В мозг полезли воспоминания о Елене, оставленные на выходные дела, ревнивый и сильный бизнес, незакрытые хвосты собственных обманов, неподчищенные следы мелких преступлений... Богданов все бросал при виде Горячева, становился слабым и рассеянным. Дурман в голове был непреодолимым, желания — поспешными. Импульсивность — худшая из черт для бизнесмена, как и медлительность для кролика. Одного кормят ноги, другого — холодный расчет. Но хватало короткого взгляда на Антона — и весь Богданов полыхал, как июльский лесной пожар, подкармливаемый торфяными бассейнами; горел снаружи, но больше — внутри. Льву было стыдно, но слишком хорошо, чтобы отдаваться болезненному самобичеванию без остатка: он обещал сестре не играть с чувствами людей и прекратить ?быть отвратительным?. Эти надоедливые и до одури кусачие мысли-вши ели мозги: ?Риски, риски, риски…? Богданов упрямо смывал и их, не в силах выбрать верную дорогу, — теперь все было сложнее. Теперь его любили, а он всем сердцем — в ответ. — Еще немного, — говорил Лев с собственным отражением, заглядывая в бликующие дурным желанием глаза. — Еще чуть-чуть. Собирая махровым полотенцем стылые капли с кожи, Богданов вышел из ванной свежим с легкой ноткой орехового аромата. Квартира уютно куталась в теплый полумрак, но вокруг стояла внезапная гнетущая тишина. Лев поймал себя на мысли, что обычно его дом всегда был именно таким — неприветливо угрюмым и теплым до скрипучей сухости.
— Антон, ты там где? Ответа не последовало. Первая обнадеживающая мысль: Горячев всего лишь ухитрился задремать после короткого, но насыщенного дня. Однако в спальне оказалось пусто. Ничто не выдавало недавнего присутствия Антона, кроме частично развороченных пакетов с новыми вещами на кровати и вокруг нее. — Горячев? — Лев по очереди заглядывал во все комнаты своего жилища. В прихожей стояли ботинки: Горячев никуда не ушел, но молчал. Богданов напрягся, когда не нашел его и на кухне, а затем обнаружил неприкрытую дверь кабинета. Помешкав немного, Лев толкнул ее.
— Антон? Первым в глаза бросился один из собранных чемоданов, выкаченный на середину комнаты и вскрытый, как пациент под скальпелем хладнокровного хирурга. Горячев сидел здесь же, прямо за столом Льва, на его месте — в тишине и темноте, скрестив руки на груди и упершись взглядом в одну точку… Паспорта. Богданов так и не убрал их. Когда свет из коридора выхватил лицо Антона, стало понятно: и в документы он заглядывал. Сложно было сказать, что Горячев думал и чувствовал. Оба раза, когда у него появлялся повод наброситься на Льва с кулаками, этому предшествовала растерянность обманутого и брошенного ребенка в глазах. Сейчас, казалось, он все понимал. Не предугадаешь, что хуже. — Я могу все объяснить, — выпалил Лев, осознавая, как дешево звучит фраза. Безвкусное клише. — Я все это могу объяснить, это не то, чем оно выглядит… Антон вздохнул. Разочарование, злость, усталость — это он выталкивал из себя вместе с воздухом. У Богданова разорвалось сердце. Внезапная зависимость от оценки Горячева проступила холодной испариной на лбу. — Да ты днем объяснил достаточно… — пробормотал тот и нахмурился. — Я знаю, зачем люди собирают чемоданы, Лев. И приблизительно понимаю, зачем готовят поддельные документы. И говорят при этом: ?вот сейчас есть возможность, а завтра ее может не быть?... Когда ты собирался уехать? — Я не собирался, — Лев покачал головой. Когда ты часто попадаешься на лжи, любое слово становится ею пропитано. Это как положить гнилой овощ к свежим: плесень перекидывается на них со скоростью света, оставляя на следующее утро зловоние гнили. — И говорил не об этом. Это Елена пытается дать нам шанс, если вдруг… Его перебил Горячев, усмехнувшись. — Если вдруг что? Ну, я понимаю… Вот был Роман. Ситуация — дерьмо. Но неужели настолько? Чтобы бежать? — Антон развел руками, а в его голосе начала закипать эмоция, которую он пытался погасить. Обида. Ярость. И снова — бесконечный поток вопросов срывался с губ: — Да и что тут Елена? Она, что ли, приезжала тебе сумки собирать? — Да. После того как она узнала, что я с тобой сделал… Ее повело, Антон. Она истерично собирает все дела целую неделю, сама организовала паспорта, собрала чемоданы. Надо было их убрать, — вздохнул Лев, ощущая, как смешок Горячева неприятно врезался в память. — Надо было их… разобрать, — поправил Антон — и затух. Казалось, за это время он уже успел распрощаться и придумать запасной план на ?если что вдруг? для себя. — Богданов, этих метаний я больше не перенесу… И рыбку съесть, и на хуй сесть — это нет, не выйдет. Я свой выбор сделал. А ты? Лев стиснул челюсти от злости. Делать, даже озвучивать выбор — означало отрезать множество имеющихся вариантов для маневра в опасной ситуации. Позиция Елены была относительно понятной — она казалась типичным гомофобом, который прикрывал свой страх хаотичными стремлениями. Стоило ли Богданову следовать чужим стереотипам и предвзятости? Разве мало он положил к ногам семьи своей жизни, мало изуродовал молодости? Теперь, глядя на Антона, Лев видел все иначе: страх потери оказался сильнее страха быть разоренным. Сильнее даже желания выгоды. — Я очень дорого за это заплачу, — выдохнул наконец Лев, когда пауза критически затянулась. Антон смотрел на него выжидательно, но каждая секунда причиняла ему боль — он дрожал. Это была еще одна правда. — Ладно, давай скажем Елене, что мы вместе? Она мой близкий человек, единственный близкий… Если она этого не будет знать, если я не заявлю о своих намерениях, все так и будет продолжаться. Скинем общее фото, напросимся на свадьбу в новом качестве… Это загладит мою вину? Антон набрал в легкие больше воздуха и потупил взгляд. Он нервно потер ладони, как будто пытался согреться. Лев чувствовал, что Горячеву по-прежнему было стыдно открыться перед другими людьми одним из тех, кого он раньше высмеивал и презирал. Все это теперь напоминало ходьбу по раскаленным углям, но Горячев то ли слишком ловко скакал по ним, то ли просто не привык искать легких путей. Его стихией оставались самые абсурдные и опрометчивые решения. — Хорошо, — Антон похлопал ладонью по краю стола. — Да. Для начала мы просто скажем ей. Я тоже виноват в том, что она к тебе так… Либо пускай и меня считает извращенцем — либо знает, что ты не монстр. И что теперь есть кому за тобой ехать на Колыму в случае чего. — Я надеялся, ты откажешься, — невесело пошутил Богданов и только теперь осмелился подойти и чмокнуть Антона в макушку. Тот поежился, но не отстранился. — Она никому не скажет, если ты переживаешь за это. Но, боюсь, меня кастрирует… — Лев взял телефон, что все это время покоился на столе, решительно открылдиалог с Антоном в телеграме. Фотографии прошедшего дня оживали один за другим: вот Богданов с Горячевым просто сидят, прижавшись друг к другу и привалившись к кирпичной трубе, на фоне небесного пожара; вот губы Льва на виске Антона, на щеке; вот камера на мгновение теряет фокус, потому что влюбленные смотрят друг на друга — за секунду перед броском. Последним оказалось украдкой снятое видео. Всего полторы минуты от долгого, пьяного поцелуя — и ветер в волосах, и редкие одурманенные взгляды из-под ресниц… Все было красиво, как в кино. Словно некий режиссер поставил эту до одури нежную сцену для своей мелодрамы, в то время как актеры успели срастись с героями, забрать их истории и вписать в игру настоящие чувства, ожить — и оживить все вокруг. — Мы… хорошо выглядим вместе, — Горячев мягко толкнул Льва плечом. — Я надеюсь, для Елены это будет достаточным аргументом, чтобы не увозить тебя на край света и не лишать тех частей, которыми я хотел бы пользоваться для выражения безудержной страсти. — Боюсь, что не будет. Это же Елена, Антон, — вздохнул Богданов, ощущая, как сейчас одним шагом развернет вектор своей жизни на все сто восемьдесят градусов. Было страшно и смешно. Руки дрожали, набирая сообщения уже в другом чате. Лев опустился, упираясь локтями в стол, так, чтобы Антон видел переписку.
?Я попал. — Лев задумался, поковырял ногтем стекло телефона. Признание тяжело ложилось даже в непредвзятое окно диалога. Вероятно, потому, что оно было для Богданова первым. — Очень сильно попал?.
Дальше он прикрепил фотографию. Самую невинную из всех, что были — они с Горячевым просто сидели рядом, вместе. Богданов не верил, что на изображении он, как и не верил, что рядом с ним — Антон. Льва тряхнуло, когда Елена вошла в сеть и прочитала сообщение. И вовсе залихорадило, когда она начала отвечать. Плечо крепко сжала теплая рука Горячева. ?Вам пиздец. Обоим. Я еду?, — ответила Богданова и вышла из сети. Лев оглянулся на Антона. — Ну… Пускай приезжает, — усмехнулся тот и снова опустил взгляд в отпечатанные на пузырьках диалога слова. — Если что, как самый настоящий говнюк, буду драться с женщиной… — Да ну, — улыбнулся Лев. Вдруг стало легче. — Это вечная война между братьями и сестрами. И самые сильные полегли в этом безбожном сражении… — Он задумался, выключив телефон в объятии ладоней. В потемневшем экране отразилось собственное лицо, все еще хранившее следы побоев. —Антон, у меня еще много скелетов в шкафу. А что если… Что если ты возненавидишь меня, пока найдешь их все? Горячев выдохнул и улыбнулся одними уголками губ, — его лицо тоже отразилось в черном зеркале. Он подвинулся ближе к Богданову и привалился виском к его плечу. — К нам еще в конце прошлого года ходил заниматься борьбой парень… В общем, нормально ходил, и обученный был уже. Но мы как-то болтали в раздевалке и общались, мол, кому зачем такие навыки боя, какие цели на будущее. А он ответил: ?Чтобы гопникам давать в морду, когда доебутся?. Мы спросили, мол, а чего, какие проблемы… Он, видимо, за права свои стоял и все такое, но сказал прямо, что у него район не очень хороший, плюс там все про всех знают, а он, мол, нетрадиционной сексуальной ориентации. Ну и за год из сладенького мальчика решил уже куда-то подтягиваться… Мы ничего не сказали в тот раз, — Антон прикрыл глаза. — Но когда у нас были спарринги — ну, мы же опытнее уже были, я и пара там приятелей… Короче, не отбился он от ?гопников?. И мы этим его затравили. Он держался, вроде, месяц, с ноября по декабрь. Но если он хорошо стоял и даже где-то давал сдачи, мы его просто укладывали. И в раздевалке укладывали. В синяках уползал. Потому что недомужик. Хотя тренеру ничего не сказал, да и терпел реально. Или еще мы его заламывали и издевались, это же тактильное дерьмо — мол, нравится, когда чей-то член в сантиметре от задницы? Хороший взрослый парень Горячев, а?.. — он хмыкнул. — Хотя тот пацан нормальный был. Ну… Нормальный. Просто сказал нам все. И все… Лев ощутил, что его ноша от чужих душевных камней внезапно становится легче — уравновешивается. В квартире было тихо, но по-доброму тепло. А еще теплее — от присутствия.
— Частая история. С такими как я, — усмехнулся Богданов. — Ладно, видишь, как карма сработала. Сначала ты издевался над геем, теперь гей издевается над тобой. Горячев, может, ты нихрена не любишь, может, это стокгольмский синдром? — Если только обоюдный, — Антон ткнул Льва кулаком в бок. — Ладно… Может быть, пойдем все подготовим? На кухне… Нам точно придется что-то выпить в любом случае. А Елене понадобится посуда, которую можно будет бить... Хлопок двери прозвучал раскатом грома, заглушив собой тишину. Стук каблуков закончился грохотом отброшенной в сторону обуви, поцеловавшей носами стенку. У Елены всегда были ключи от квартиры брата ради безопасности — но вот какой и в чем, Льву никогда не поясняли. Богданова без туфель кралась как дикая кошка, что выбралась охотиться на полевых мышей и готова была сорваться с места в любую секунду, одним точным ударом вскрыть сонную артерию. А, может, и вырвать еще живой хребет... Вздыбившиеся в гневе плечи казались в три раза острее обычного, а светлая шевелюра, спрятанная в тугой хвост, наэлектризовала воздух пуще недосказанных слов. Богданов не успел ничего произнести, поприветствовать, объясниться и едва повернулся, как хлесткий звук пощечины рассек воздух.
— Ты обещал, зараза! — голос Елены вскипел радиоактивной волной, этим шипением уничтожая спокойствие Льва. Антона она не замечала, только цедила сквозь зубы: — Мы договорились! Твоему слову, Богданов, веры нет.
Лев вцепился руками в стол, ощетинившись в защитной ухмылке.
— Я обещал, но… — Но. Вот именно, у тебя на все есть это ?но?! Какого хрена ты его втягиваешь во все это дерьмо, скажи мне, пожалуйста? — Богданова ткнула пальцем в Горячева. — Ты понимаешь, что все это… Ты понимаешь… Твою мать, если ты любишь, какого ж черта ты всех вокруг подвергаешь риску?! — Ну правильно, обвини в этом меня. Кого еще. — Елена. А что еще он должен был сделать? — Антон поднялся со своего места, выпрямившись струной. Он встал плечом к плечу с Богдановым, на одном уровне с ним. — Он мне рассказал вашу историю… Может быть, не все, но достаточно. И одну жертву этой истории я три дня выхаживал у себя. Я тоже знал, на что иду. А вы… Вы же каждый день рискуете. И без того, нет? Что вам даст побег? Елена вздохнула, глядя на Антона со злостью. Но, вопреки ожиданию, Лев не увидел в ее поведении ни ненависти, ни отвращения, ничего, что могло бы говорить о непринятии. Только страх. Много непонятного Льву страха. Они слишком долго жили в этой ситуации, чтобы эмоции были настолько свежими. — Ты не понимаешь, — Елена утерла лицо ладонью. — Вот что вы делали эти два дня, идиоты? Предавались радостям жизни, вероятно?
— Гуляли, — признал Лев. — Гуляли, — карикатурно передразнила Елена, но она все еще обращалась к Антону, словно в адекватности Льва разочаровалась окончательно. — А ты понимаешь, Антон, что этому дебилу могла прилететь пуля в лоб? Вот так вот, на улице. А могла и тебе..! Как тебе такой вариант развития событий, а? Горячев поджал губы и вздохнул. Он казался пристыженным, напряженным. Зрачками шарил перед собой после ответа. А потом его взгляд остановился. Лев видел — где-то на уровне бедра Елены. Или на ее руке? Антон смотрел долго, нахмурившись, и молчал. — Но не прилетела, — фыркнул Лев. — Это в случае с ним значит только то, что прилетит что-то похуже пули. Вот и все, Лев. Антон, ты не понимаешь? — Елена продолжала давить в новоприобретенное больное место. — Он просто смирился. Я его знаю, он просто смирился с тем, что его ждет. Он ничего не хочет делать для обеспечения собственной безопасности, ожидая, что удар прилетит сразу по нему и насмерть. Он очень хорошо думает о том человеке, с которым мы столкнулись, слишком хорошо... — У тебя же свадьба скоро, — вдруг выпалил Антон. Он очевидно не игнорировал слова Елены — каждое из них отпечатывалось сомнением, страхом, мучением на лице. Но Горячев если что-то и умел делать, так это отражать удары и бить в ответ. И вот он уже сам впился в Богданову с вызовом, челюсть выдвинул со знакомым упрямством. — Когда? — Через две недели, — скрестила руки Елена. — При чем тут это? — То есть ты ее не отменяешь? Лев видел, как уголок Горячевского рта напряженно задрожал. Он нервно облизнул пересохшие губы. Елена оскалилась, стиснув пальцами собственные предплечья явно до боли.