XXII (1/2)
Сознание протыкало туман сновидений образами из прошлого: угрюмая женщина, что повернулась спиной в последний раз; высокий мужчина, появившийся на пороге в дождливый серый день с неприятной сухой ухмылкой; затонувшая во мраке комната, в которой точно кто-то есть — и он скрипит креслом, звучно улыбается прямо за спиной; липкий страх в сумерках перед регистрацией собственного дела и тяжелое ощущение несостоятельности, когда банкомат с отвращением выплевывал крупные рыжие и зеленые купюры. Среди этой жидкой магмы сомнительных ощущений, что разогревали тело и плавили разум, всплывали маленькие ледышки слов: ?Я люблю тебя?. Богданов поморщился, чувствуя, как на него набегает волной реальность, вступая в неравную схватку со сном. ?Я люблю тебя?, — повторял улыбающийся Антон, лежа рядом на плече. Лев и сам готов был признаться, но его останавливали налитые свинцом тело и мысли, в которых зудели тысячей разъяренных пчел слова сестры: ?Только попробуй, ты разрушишь нашу жизнь еще раз?.
— Почему? Богданов распахнул глаза и резко сел на кровати. Сначала пришло осознание, а за ним последовали ощущения: тяжелая голова, сухость во рту, неясный страх, словно он пропустил нечто важное в полотне событий, а еще… — Ох, спина, — Лев попытался завести руку, чтобы приложить ладонь к пояснице, но родное тело только заскрипело; а казался этот звук или нет — вопрос хороший. Богданов шептал: — Чтобы я еще раз начал так выделываться, не двадцать же лет, блин... Рядом лежал Антон. Лев словно случайно наткнулся на него взглядом, нечаянно нашел в простынях непревзойденное сокровище собственной жизни, и рука тут же потянулась к взъерошенным волосам, чтобы довести их вид до идеального беспорядка. Медленно в работу мозга включались воспоминания прошлой ночи, признание… А было ли оно взаправду? Было — это Лев знал точно. Но что теперь делать с неожиданным открытием — представлял с трудом.
Богданов еще двадцать минут просто просидел на полу, положив руки и голову на кровать и поглаживая пальцами красивый срез Горячевской скулы. Ему не верилось. Не верилось, что секс бывает столь чувственным, что чужой взгляд не рушит жизнь, что его могут любить просто и, возможно, безвозмездно. Проклятое ?возможно? просочилось и сюда, в веру, в чистую и светлую, молодую влюбленность. Богданов слишком давно имел дело с деньгами, людьми и осознанием, что он часто являлся для них только хорошим призом, дорогим украшением жизни, престижной лошадью, которая приносит победу, и ставки не выгорают дыркой в кармане семейного бюджета. ?А для тебя как?? — вздыхал Лев, огладив четкий контур Антоновых губ подушечкой пальца. Ответа он не дождался ни от себя, ни от Горячева.
?Я люблю тебя?, — теперь это было некачественно вбитым гвоздем на фанере, за которую цепляется всякая ткань да и само тело Льва, обретая раны и уродливые петли. Каждое его действие, план заканчивались этим судорожным ?люблю?, видом зареванных глаз и неозвученным обещанием. Богданов критически не умел быть чьим-то. Он привык к одиночеству и лжи, ибо именно в этом заключалась суть его существования. А здесь… Льву предстояло решить для себя один очень важный вопрос, а проще — расставить приоритеты. Каждый из выборов тянулся долгой дорожкой из лишений и травм, что Льву придется понести, заплатив за неочевидное будущее, гарантий в котором нет никаких. И если бы раньше он выбрал дорогу наименьшего сопротивления и лишений — как следствие, самую выгодную, — и точно вышел в остатке победителем, то теперь в голову вбили гвоздь сомнений, дали напиться живой водой и завели чертово сердце.
Богданов был предоставлен собственным мыслям еще очень долгое время: Антон спал без задних ног и даже не реагировал на тихий шорох от перемещений. Теперь, при свете дня, который нагло пробирался даже сквозь плотные шторы, квартира Богданова приобрела должную роскошь: каждая полочка хранила в себе историю, каждый угол — важный акцент, каждый шкаф был владельцем скелета. Теперь все они не прятались в тенях. Жилище отражало душу хозяина. Но Лев смотрел на свой дом по-новому, критично вышагивая в сонной тишине. Спальня была самым спокойным местом. Прикроватные тумбочки хранили при себе только предметы первой необходимости, в шкафу — лишь принадлежности для качественного отдыха. И ничего больше, что отяжеляло бы голову, не давало уснуть, навевая сложные мысли. Центром Богдановской памяти приходилась гостиная. Все здесь было как у людей — вот тебе воздушные сквозные полки, вот красивая ваза из отпуска, вот песок со всех посещенных морей в колбочках, вот книги, а вот фотографии в рамках и без. Богданов грустно усмехнулся, осознавая, что каждую из них ставила Елена.
Первый снимок — Лев был один, ему исполнилось четырнадцать и выгоревшие на солнце светлые волосы походили на солому, в руках он стискивал черную кепку и смотрел виновато, не улыбался. В то время пришел отчим, тогда и появились их первые совместные фотографии. Богданов усмехнулся, вспоминая, что общие с Еленой и более ранние у них тоже есть, но все они в распечатанном виде лежали в альбоме на одной из полок. Глаза нашарили новую картинку памяти — Льву девятнадцать. Взгляд приобрел наглость, посветлели юношеские веснушки, объемная кожаная куртка спрятала дохлое, еще мальчишеское, тельце. Он не улыбался. Рядом стояла Елена, которая только перешла в девятый класс, у которой разбилась первая любовь и в глазах от этого застыли слезы, которую донимали прыщи, волосы изломало гофре. Джинсовая куртка брата сидела не по размеру, но что с ней еще было делать, когда взбалмошная девчонка нашила на карман сердечко? Лев глубоко вздохнул и наяву ощутил запах молодой зелени в апреле. Он помнил этот день. День, когда какой-то очередной праздник окончился скандалом.
Следующая фотография — Льву двадцать три. В руках он держал красный диплом Высшей школы экономики, рядом неизменно стояла сестра на таких каблуках, что они казались одного роста. Еще здесь присутствовал мужчина, блондин с идеально зачесанными назад волосами в дорогом костюме. Отчим. Ему было сорок с копейками на момент снимка, и этот расчетливый прищур Лев узнал бы даже в темноте.
Последняя фотография. Воспоминания нахлынули ледяной волной, когда Богданов взял в руки глянцевую картинку, загнутую ровно пополам. На лицевой стороне стоял Лев. Улыбчивый и довольный, в зубах он держал конфету, и ее хвостик призывно торчал вверх. Богданов развернул — и его ошпарил зеленый взгляд, ухмылка, яростная попытка отстраниться да черные кудри. ?Я не люблю фотографироваться!? — резко прозвучало в голове голосом бывшей любви. Сердце сковал болезненный спазм. — На самом деле ты выглядишь как типичный мудак, — констатировал Лев, рассматривая снимок под разными углами, словно это решало его содержание. — Как я раньше не замечал блядской жилки, а? Горячев по сравнению с тобой принц из сказки...Даже конь есть. И принципы. Все оборвалось. Лев знал, что больше его фотографий нет нигде. Есть только студийные — Елены. Уже в перчатках. И одна из больничной палаты, где она вымученно улыбалась, когда медсестра проводила перевязку. Богданов отстранился от полок, бросил прочь проклятый клочок бумаги, резко зашагал в ванную, чтобы привести себя в порядок и сбить настойчивое наваждение. Лев обнаружил, что еды дома не оказалось. Пришлось заказывать доставку полезного питания — и это было прекрасным поводом притвориться, что Богданов занят и самокопание не трогает сердце. Антон все не просыпался, а Льва утягивали в трясину собственные черти. Он переставлял в голове воспоминания и пытался понять, в чем причина мести, что, как оказалось, назревала уже давно. Что он сделал? Ушел, когда его жизнь разрушили и чувства растоптали? Не оправдал надежд? Каких надежд, если все, что с ним делали, это крутили, как пешкой в игре? Лев отмахнулся от роя вопросов и ушел в кабинет, где большой дубовый стол по-царски занимал добрую половину площади комнаты. Черное кожаное кресло, бумаги, телефон. Богданов сел.
— Поработаю.
Побег от себя вышел удачным. В смартфоне обнаружились сто и одно сообщение от Елены, последние из которых были написаны исключительно матюками. Кто-то из партнеров просил прислать документацию, чтобы составить новый договор по экспорту сырья (?Сраные китайцы кровь пожрали и согласились!?). А потом взгляд наткнулся на свеженькие паспорта. За ними, в углу, стояли два собранных чемодана. Лев взвыл, бросил все и ушел на кухню, да там и остался, разложив по тарелкам песочного цвета прибывшие салаты и яичницу. Во спасение утопающих внезапно зазвонил телефон.
— Да? — Лев облегченно выдохнул. ?Лев Денисович, здравствуйте?, — на другом конце в трубку улыбался Роман. С момента как Богдановы поселили его на даче, сисадмин заметно и значительно успокоился. Общее состояние его было удовлетворительным, а личный доктор, которого нанял Богданов, подтверждал воспрявшее настроение хорошими показателями по здоровью. Рома чем-то увлеченно хрустел: ?Звоню сказать, что я здоров и меня еще не убили?.
— Это хорошо, Роман! — засмеялся Богданов. — Меня, как видишь, тоже.
?Ага. Еще я переживаю. Звонил Горячеву, просто проверить. А он со вчерашнего позднего вечера не отвечает. Вы не знаете, где этот придурок?? — Понятия не имею, — честно соврал Лев. — Наверное, отдыхает. Выходной же, Рома, все отдыхают. И тебе надо бы. Или погуляй в лесок, там рядом есть... От разговора Льва отвлек шум из глубин квартиры. Затопали босые пятки по паркету, совсем неподалеку раздался громкий хлопок двери в ванную, щелкнул закрывающийся изнутри замок — а после на несколько минут все затихло. Богданов улыбнулся ощущению живого дома, которое уже давно позабыл. ?Да я гулял уже! — не унимался Рома, кажется, больше соскучившийся по общению, нежели действительно хотевший сообщить нечто важное. — Но все-таки Горячев всегда с мобилой и на связи. А вдруг его тоже за жабры поймали?? — Да нет, Роман, с ним действительно все в порядке.
Зашумела вода в душе, и заглушенным эхом сквозь стены просочился короткий стон. Лев усмехнулся, приосанился.
?Это вы откуда так уверенно заявляете? — хихикнул Роман. — Слушайте, Лев Денисович, а вы на Антона виды имеете? Я так интересуюсь, чтобы недопонимания не возникло?.
Стон повторился, но на этот раз стал протяжнее — зазвеневший первой высокой напряженной нотой, он красиво снизошел до вибрирующего рыка и потонул в плеске воды. Богданов не мог не вспомнить утренних сообщений Горячева, которые тот присылал все то время, пока они переписывались: темпераментный мальчик нередко просыпался очень ярко, особенно после сильных сексуальных переживаний. А прошедшей ночью он покорил новую вершину. — Я просто хорошо знаю Горячева, он без мыла в любую жопу пролезет, — нервно смеялся Богданов, оттягивая внезапно придушивший его ворот белой футболки. — А какого рода недопонимание?
?Ну как какого… Мы с ним спали в одной кровати, и я подумал…? — Что вы с ним? — здесь снизошел на рык сам Лев. Но, осознав внезапно повисшее молчание в трубке да и собственного внутреннего голоса, отрезвился и, нервно подскочив, с грохотом поставил турку с кофе на электрическую плиту. — Ну вы же просто спали? ?Может быть! — выдохнул Роман, словно действительно не мог определиться, как назвать то, что они делали вместе. — Ну так вот, если у вас нет на него прямых планов никаких, я бы попробовал…?
Лев ощутил, как у него начал дергаться глаз. Теперь на мраморную столешницу кухни опустились две пузатые кружки, а Богданов посуровел:
— Рома, блин, попробовать ты можешь тайскую кухню.
?А еще, — словно не слышал сисадмин, — он спрашивал меня о геях и всех подводных камнях этого дела?. — Что он у тебя спрашивал?! Зачем ему это? ?Ну я не знаю! Возможно, потому, что мы спали вместе, Лев Денисович, — пропустил смешок Роман. — Так что, вы имеете виды?? — Определенно. Особенно на то, чтобы тебя уволить, засранец, который издевается надо мной, — угрожал Богданов ложкой невидимому собеседнику. Роман взорвался смехом, да так по-мальчишески, что Лев сразу понял, что шалость удалась.
?Ладно вам, Лев Денисович, не велите сразу звать палача. Просто Елена мне сказала утром, что вы ей не отвечали. А мне не отвечал Горячев. Я сложил два и два, получил четыре. Что, уже пошутить нельзя? Я никому ничего не сказал!?
— В каждой шутке, Рома…
Разговор они закончили на веселой ноте. Лев про себя удивлялся, зачем узнал об утренней суматохе Романа, чем он сегодня позавтракал и что собирается делать дальше. Наверное, это и называлось ?дружеские разговоры? — бесцельно, но приятно. Сисадмин сообщил, что уже начал помалу работать и, хотя его травмы серьезны и дают о себе знать каждый вечер, даже пообщался с Настей и взломал ?мыло? бухгалтера. В подтверждение этому Лев нашел письмо-жалобу в электронном почтовом ящике от Антонины Ивановны, которая скинула скан своей докладной: ?Составили подборку ссылок на ролики порнографического характера…? Богданов усмехнулся, разливая кофе по кружкам, и отправил ей в ответ обнадеживающее: ?Разберемся!? Распахнулась за спиной дверь ванной. А следом за ней — и кухни. Лев не стал поворачиваться, занятый сервировкой стола. Как и Антон — окликать его. Только через мгновение Горячев уже прижался сзади, роняя на плечо мокрую голову, и множество маленьких капелек, осевших на обнаженной груди, впитались на спине в футболку. Он был тяжелым и казался еще немного сонливым. Медленное дыхание Антона защекотало шею. Он несколько секунд постоял молча, а потом поднял голову и произнес прямо возле уха: — Вкусно пахнет. — Потому что ты ко мне прижался, конечно, — Богданов оставил свои приготовления. Над посудой поднимался дымок от теплой яичницы и кофе, а Лев ловил себя на мысли, что так уютно у него в доме никогда не было. — И еще ты используешь меня как полотенце. Мне, конечно, приятно тереться об тебя любого, Антон…