19 (1/1)

Я полистал бабулин календарь, но никаких подсказок, естественно, не нашел. Рецепт бигуса с подробной рекомендацией, как тушить капусту правильно, не годился. Интересно, что бы она ответила на мой вопрос? ?Ольджек, у тебя куку на муню или как? Хватит читать о еде, вечноголодный маленький засранец, поспеши, а то опоздаешь!? Я тяжко вздохнул, с укором посмотрел куда-то в пустоту (пускай бабушка выбирает выражения, я, как-никак, ее единственный внук!) и полез в шкаф за одеждой. В окно стукнул камушек?— пора! Когда Лиам не ночевал у матери на другом конце города, то всегда звал меня на уроки.*—?Ты просрал баскетбол.—?Знаю.Всю дорогу я пялился в мутное стекло. Болтать не хотелось. Друг оставил попытки разговорить и уткнулся в бледный экран смартфона. Солнца не было, холодный ветер наполировал вчерашние лужи и рыхлый снег?— опасно! Я едва не упал, спрыгивая со ступенек школьного автобуса. ?Свет струится ясный?. Как чертов наговор или прилипчивый хит Боба Дилана… эти строки вообще когда-нибудь отвяжутся?! Но было в них и что-то приятное?— как в ровном тепле автобусной печки, например. Даже утро не казалось уже таким хмурым, а шуточки одноклассников?— скабрезными. На это ли рассчитывал Ионеску, мой персональный шкафный призрак?Первым уроком была литература, и я додумался обратиться за помощью к мистеру Мортимеру. Конечно, мистером Мортимером мы с Лиамом звали его только в лицо. Ученики придумали немало прозвищ разной степени обидности: от ?графа-падишаха? и ?графа-поди-нахуй? до ?египтянина? и ?копченого лосося?. Никто не знал наверняка, какой национальности был этот печальный учитель с грустной улыбкой. Я подошел к нему после урока. Застыл у кафедры в позе покорной обреченности и стал ждать. Терпеть не могу начинать разговор первым!—?Ольгерд? —?он никогда не обращался к своим подопечным ?мисс? или ?мистер?, чем вызывал еще больше насмешек. Тупые подростки… и всякий молокосос в этой стране демократических свобод только и ждет, что уважительного отношения! —?Назрел вопрос? Интернет бессилен, милый мальчик?—?Сэр… —?я откашлялся,?— дело в том, что я обнаружил отрывок… из стихотворения, как мне кажется… И теперь вот не могу сообразить, где взять полный текст.—?Как это?— обнаружил? Он упал с небес или выскочил из-за угла? —?светло-серые глаза смотрели внимательно и уже без прежней мечтательной задумчивости. Я мысленно выбранился?— вечно Египтянину нужно докопаться до малейшей запятой! Неужели это так важно?—?Какая разница, мистер Мортимер?—?А сам как думаешь?—?Не знаю, ведь это я задал вопрос…—?Не будь грубым, Ольгерд. Ты вбивал свою строчку в поисковую строку? —?я кивнул утвердительно. —?Только на английском? Многие поэты нынче забыты. Поищи на иностранных сайтах. Сейчас перевести можно что угодно… так, небольшая подсказка.Я мчался домой чуть ли не вприпрыжку. Восемь автобусных остановок показались адской пыткой, но Лиам как истинный друг не сказал ни слова, хотя я вертелся и ерзал, будто в жопу укушенный. У самого крыльца ноги предательски разъехались?— я поцеловал нижнюю ступеньку. Ввалился в прихожую, размазывая по подбородку кровь из разбитой губы. Румынский! Если это его первый язык, с него и начну. Смех да и только: можно подумать, из этой авантюры выйдет что-то путное! Один к миллиону! Я не переоделся и забыл ополоснуть теплой водой руки. Весь красный и растрепанный, как тетя Изида после ночи распродаж, плюхнулся перед компьютером. Ну же, давай, давай!Пара мгновений.Минута.Пять минут…Час.?Icoana stelei ce-a murit?ncet pe cer se suie:Era pe c?nd nu s-a z?rit,Azi o vedem, ?i nu e.?Свитер подмышками и на спине лип к телу?— я стал бабулиным бигусом на медленном огне. Прогнал строчки через переводчик еще раз. И еще. Сомнений не оставалось: передо мной было стихотворение. И теперь я мог… мог узнать начало и конец истории ?ясного света?, который куда-то там струился. Быть или не быть?Звезды новорожденной свет,Стремясь к земле, проводитВ пространстве сотни тысяч лет,Пока до нас доходит.Я расхохотался. На английском стишок звучал ну совсем уж просто, незамысловато. Не как ругательство или проклятие на древнем наречии. Стих и стих, ничего лишнего. Острый укол разочарования отравил весь настрой. Тьфу, елки-метелки…Быть может, он уже угасВ просторах мирозданьяВ тот самый миг, когда до насДошло его сиянье…Ионеску вряд ли сделал столько же, сколько сделал я. Ха, голову даю на отсечение: он спиздил книжечку из родительской библиотеки и просто вырвал наобум первую попавшуюся страницу!Звезда потухла, умерла,Но свет струится ясный…Вот и оно!Пока не видели?— была,А видим?— уж погасла.Философия, хуе-мое…Была любовь, ее уж нет,Затмилась мраком ночи,Но всё ж любви угасшей светМне ослепляет очи.*Почему-то хотелось хорошенько всплакнуть. Конечно, не стану: что я, тварь безвольная? И откуда вообще взялось это настроение? Стихотворение огорчило. Из меня ну буквально коня сделали. Рациональной частью мозга я понимал: это всего лишь псевдофилософская лирика-хмырика, причем, перевод наверняка лучше оригинала и съел львиную долю авторского замысла… Но было что-то еще. Глубокое, общее, бескомпромиссное недовольство собой. Разочарование. Зачем я потратил столько времени на разгадку, почему рассчитывал на неожиданное открытие, когда было ясно как белый день: Ионеску просто-напросто вандал, портящий книги? И я с таким фанатизмом ринулся на поиски ответа, что забыл подумать над главным.?Извини.?Я не заострил на этом внимания. Он раскаивался? Что ж, теперь есть время на размышления. Впереди вся ночь.