секрет тридцать первый [Гокудера/Цуна] (2/2)

Мой язык устремился дальше, встречаясь с твоим. Наши языки переплелись, давая иллюзорное чувство единения.

Я хотел бы быть с тобой вечно. Всегда вот так волноваться перед твоим приходом. Всегда раскладывать везде разбросанные книги. Всегда открывать настежь окно, впуская цветочные ароматы. Всегда выгребать все вещи из шкафа и выбирать что одеть. Примерять три-четыре комбинации и все равно надеть повседневный костюм тройку.

Мне стыдно признавать, что каждый твой приход для меня фееричнее чем праздник. Долгожданнее чем день рожденья. Желаннее чем новый год. Именно поэтому я стараюсь, чтобы все выглядело обычно.

Я с явным нежеланием разорвал поцелуй, заглядывая в затуманенные счастьем глаза. Твое счастье – мое счастье. Я разделю с тобой все. Я переживу с тобой все.

— Цуна… — дыхание сбилось, сердце колотился, оглушая, и ни одной мысли в голове.

А ты смотришь так мягко, с такой ласковой, теплой нежной заботой и уважением.

— Г-гокудера?

Кажется, или ты правда огорчен, что все закончилось? Нет, не кажется. Медовые глаза смотрят с надеждой.

— Я люблю тебя, — с улыбкой наблюдаю, как ты краснеешь.

Это так нравится. Нежный румянец, словно лепестки цветов яблони. И когда только я успел стать поэтом?

И снова поцеловал. Мягкие губы с привкусом зеленого чая такие зовущие. Не могу сдержать чувств и прижимаю тебя к себе, чувствуя твои руки на своем торсе. Нерешительные, непременно теплые и нежные, словно руки любимой девушки. Любимой… Любимый.

Тоже обнял меня, неуверенно, медленно. Так желанно!

Запустил руку в твои волосы, большим пальцем проводя по контуру уха. Еле осязаемо, но от этого еще чувственнее, доказательством чего служит твоя новая дрожь.

Но и эта сказка прерывается. Только сейчас понимаю, что дыхание такая плохая вещь. Из-за него нельзя целоваться вечно.

— Джудайме, я хотел бы сделать кое-что, позволишь?

Такое изящное балансирование на границы ?Вы? и ?ты?. Я все еще не позволяю себе относится к тебе, как к равному. Ведь мы не равны. Ты выше. Ты чище. Ты светлее. Словно яркое весеннее солнце, мягкими лучами освещая меня. Словно бесконечное, сине-голубое небо. Такое родное, такое близкое и одновременно такое далекое, практически недосягаемое.

Твои руки сжимают мой пиджак, не желая отпускать, но ты киваешь, нехотя убирая руки.

Не хочу освобождаться из плена своих объятий. Они так желанны. Так необходимы. Никакая потребность в еде, сне, воздухе не может сравниться с зависимостью от твоих прикосновений. Они всегда нерешительны, мягки. Словно ты боишься, что я оттолкну тебя. Никогда! Слышишь, никогда!

Приготовленные ножницы прохладным серебром сверкнули в моих пальцах. Цуна непонимающе дернулся, надеясь меня остановить. Легкий, недовольный шорох отрезанных волос, которые сжимаю в своих пальцах. Стараясь не смотреть на твое удивленное лицо, собираю пепельно-серые волосы в одну прядь и осторожно складываю в мягкий маленький, расшитый иероглифами, мешочек.

— Возьми, пожалуйста, мне так будет спокойнее, — умоляюще смотрю в медовые глаза, протягивая только что сделанный амулет.

— Н-но Гокудера, твои волосы…— Это не важно, обрежу, — легкомысленно отмахиваюсь, ласково улыбаясь.

Цуна нерешительно берет амулет в свои руки и сжимает мальчишеские пальцы.

Я снова целую его, не в силах сдержать восторга от его принятия. Осторожно забираю амулет из сжатых пальцев и откладываю его на стол.

Любимый Джудайме. Это еще не все. Я не отпущу тебя просто так. Теперь уж точно.

Никто не знал, почему Гокудера внезапно обрезал волосы. Никто, и лишь Цуна печально улыбался, с нежностью касаясь амулета, хранящегося у самого сердца.

И это их секрет, обернутый верностью, нежностью, бесконечным уважением друг к другу и доверием.