Вопрос 7 (1/1)

В Идалире было тихо. Тишина была привычна для этого места, священной тисовой рощи, в которой обустроил свой чертог удачливый Улль. Однако этим утром зимним чертогом овладела необычная тишина, слишком густая и почти физически осязаемая. Идалир будто готовился к чему-то. Как и любой чертог, чувствовал он настроение своего хозяина и подстраивался под него — Улль знал об этом, чувствовал. Самое главное — понимал. Он прикрыл глаза, медленно выдыхая. Руки его осторожно коснулись большого круглого живота, скрытого тёплыми одеждами, и плавно огладили туго натянутую кожу. Дитя, вопреки обыкновению, никак не отреагировало на это движение, и Улль так же медленно вдохнул. Его время должно было вот-вот прийти. Он медленно и осторожно встал, выпячивая вперёд живот, поддерживая его одной рукой, а второй хватаясь за изголовье кровати. Даже такое простое действие, как встать на ноги, превратилось в сложность, и Улль шумно выдохнул. Походка его к концу срока стала совсем нескладной, и наверно это было даже хорошо, что в Идалире никто не видел его. Засмеяли бы иначе, если не за несуразный внешний вид, то за нелепые движения и угловатые реакции тела. Улль фыркнул себе под нос, выходя из своей лачуги на улицу. Погружаясь в выжидательную тишину и застывший кристаллами в воздухе мороз. Молчаливый чертог, если бы мог, наверняка тоже выказал бы ему своё недовольство. К концу срока многие привычные и любимые вещи стали недоступными. Даже будничная необходимая активность стала настоящим испытанием, и Улль, вразвалочку, тяжело передвигая ногами, подошёл к бочке с водой, чуть наклоняясь над ней и зачерпывая ледяную воду, умывая ею лицо. Как вдруг... Робкая вспышка боли едва ощутимо огрызнулась, волной проходясь по низу живота. Улль замер, набрав пригоршню воды и так и не донеся её до своего лица. Прислушался к своему телу — боль исчезла так же внезапно, как и вспыхнула, но отголосок её прокатился по всему телу. Улль разомкнул руки, выплёскивая воду обратно в бочку. Аккуратно разогнулся, мокрой, покрасневшей от холода ладонью накрывая верх живота. Время пришло. Инстинкты толкали его к пониманию: боль не фантомна, а вполне себе реальна. Она — предвестник того, что вот-вот должно случиться, а значит, игнорировать её не получится. Да и Улль не слишком хотел это делать. Ни страха, ни паники в асе-лучнике не было. Инстинкты и невесть откуда взявшееся знание дарили ему хладнокровное спокойствие, и Улль развернулся, возвращаясь в дом. У него было ещё достаточно времени для того, чтобы подготовить всё необходимое для появления ребёнка. Прежде всего в доме следовало разжечь огонь. Улль был привычен к холоду и одиночеству, однако вряд ли морозная промозглость дома пойдёт на пользу едва появившемуся на свет ребёнку. Пока Улль таскал необходимые для растопки очага дрова, боль ещё один раз дала о себе знать. После напомнила она о себе ещё раз, когда он пытался высечь кремнем искру. Была всё ещё едва ощутимой и терпимой настолько, что ас-лучник даже не отвлёкся от своего занятия, разводя огонь. Оставив очаг топить дом, Улль снова вышел на улицу. Пока было время, нужно было обеспечить себя всем, что может понадобиться во время родов, и в первую очередь водой. За всеми этими хлопотами боль стала ощутимей и чаще, и после очередной вспышки Улль глубоко вдохнул, прикрывая глаза и мягко поглаживая свой живот. Он чувствовал — всё было хорошо. Всё шло так, как и должно идти. Однако на фоне хладнокровной уверенности появились первые липкие щупальца тревоги. Сможет ли он с честью пройти это испытание?.. Улль качнул головой, отгоняя дурные мысли. В конце концов он не первый мужчина в Асгарде, которому надлежит разрешиться от бремени, а значит, он справится. С каждым часом ожидания боль становилась ощутимей и чаще. Улль откровенно не знал, чем себя занять. Есть не хотелось — последний раз он ходил на охоту и ел больше суток назад, однако он смутно понимал, что это нормально — организм готовился к предстоящим родам, а потому все усилия бросал именно на подготовку. Руки требовали какой-то работы, но тело, как и разум, протестовало против всякого напряжения. Повертев в руках несколько тисовых заготовок для луков, он взял одну из них, тяжело опускаясь на ступеньку порога, касаясь древесины острым кинжалом. Механическая бездумная работа ненадолго отвлекла и расслабила Улля, однако с каждой новой вспышкой боли руки его предательски вздрагивали, и пару раз кинжал едва не соскочил с зарубок. Сделав глубокий вдох после очередной схватки, Улль, с трудом поднявшись на ноги, отложил работу в сторону. Не столько опасаясь испортить её, сколько боясь случайно навредить себе, потеряв контроль. Особенно сейчас, когда боль участилась и стала значительно ощутимей. Однако просто сидеть и ждать было невыносимо. Часы тянулись мучительно долго, и одна минута, казалось, длилась как полноценный час. Улль бесцельно ходил по комнате, то подбрасывая дрова в очаг, то вороша угли, то подходя к столу, бездумно перебирая фигурки и заготовки луков и стрел, лежащие на нём. Время от времени останавливался, хватаясь за живот, и стискивал зубы, жмуря глаза — боль становилась сильнее и неприятней, и просто не обращать на неё внимания уже не получалось. Солнце медленно начинало катиться за горизонт, когда схватки стали более ли менее равномерными и частыми. Время пришло завершить приготовления к неумолимо приближающимся родам, и Улль, сцепив зубы, стараясь не думать о боли, поставил на огонь греться воду. После тяжёлым шаркающим шагом подошёл к кровати, раскладывая на ней чистые тряпки. Боль особенно сильно полоснула его по низу живота, и Улль охнул, схватившись одной рукой за него, а второй уперевшись в стену. Низко опустил голову, жмуря глаза и сжимая челюсти, а после сделал несколько шумных вдохов-выдохов, чувствуя, как боль отходит, словно волна от берега.— Брат? — встревоженный женский голос заставил Улля вздрогнуть всем телом от неожиданности и резко повернуть голову в сторону. Напротив двери, войдя в светлицу, стояла Труд. Лицо её было раскрасневшимся от мороза, в рыжих волосах виднелись ещё не успевшие растаять снежинки, а в глазах застыла неприкрытая тревога.— Сестра... — на выдохе произнёс Улль, расслабившись. — Я не слышал, как ты вошла. Труд часто приходила проведать его. Не отталкивало её даже его позорное положение — скорее наоборот, заставляло беспокоиться о брате сильнее. Особенно в последние месяцы, и гордая воительница едва ли не каждый день заглядывала в братский чертог. Сейчас её приход был как нельзя кстати.— Что с тобой? — Труд нахмурилась, решительно приблизившись к брату и замерев рядом с ним.— Что-что, — тот криво усмехнулся. — Ребёнок просится наружу. Труд едва заметно вздрогнула, непроизвольно прикрыв рот ладонью. Мелькнувший в её глазах страх мгновенно сменился решимостью, и она осторожно, но крепко схватила брата за локоть.— Собирайся, — уверенно произнесла она.— Куда? — Улль на мгновение растерялся, прикрывая руками живот.— Домой, — твёрдо отчеканила валькирия, на что её брат скривился.— После того, что произошло... Не думаю, что меня будут рады там видеть, — тихо откликнулся он, отворачиваясь от сестры и нервно скользя руками по животу.— Тебе нужна помощь, — решительно, но мягко произнесла Труд. — Один ты не справишься.— Ну Локи же как-то справлялся, — Улль горько усмехнулся. — Значит, и я смогу.— Брат, — воительница мягко коснулась второй рукой его щеки, поворачивая его голову и заставляя посмотреть на себя. — Матушка будет волноваться. Я буду волноваться. Прошу, пойдём со мной, пусть женщины, рожавшие, помогут и тебе разродиться. Улль колебался, глядя в глаза сестры. Её слова звучали очень соблазнительно, учитывая, что с каждой новой схваткой хладнокровие и уверенность его таяли, словно снег по весне, уступая место позорному страху. Очередная вспышка боли вновь резанула по паху Улля, и он скривился, против воли вывернув руку, которую всё ещё сжимала Труд, и вцепившись в её в собственную руку чуть ниже плеча. Хватка валькирии тоже стала сильнее, помогая брату удержаться на ногах.— Хорошо, — тяжело дыша, когда боль утихла, сказал Улль. — Я вернусь с тобой. Только помоги мне дойти. Дорога от Идалира до Трудхейма оказалась долгой и трудной. Хоть до ночи было ещё далеко, но уже совсем стемнело, и лишь разлитое по небу, словно краска по полотну, северное сияние освещало путникам дорогу. Крупными хлопьями падал снег, затрудняя и без того тяжёлый путь, пролегающий по заметённым сугробам. Улль то и дело останавливался, придерживая живот и опираясь на сестру. Шипел от боли, шумно втягивая морозный воздух, когда схватки приходили и уходили. Труд с тревогой поглядывала на брата, но он стойко терпел боль и продолжал движение, как только она успокаивалась. Под конец пути схватки участились ещё больше, и Уллю было всё сложнее сдерживать болезненные стоны. Идти ему тоже было непросто, отчего оставшийся отрезок до дома Труд практически на себе несла страждущего брата. Тот, правда, всячески пытался идти самостоятельно, но путался в ногах и негромко постанывал от боли, которая теперь практически не уходила.— Мы почти дошли, — сцепив зубы и обливаясь потом, произнесла Труд, упрямо глядя перед собой. В Бильскирнир, палаты своего отца, в которых жила их семья, Труд и Улль ввалились практически в прямом смысле. Улль тут же привалился плечом к дверному косяку, тяжело дыша и болезненно жмурясь, обнимая живот, в то время как Труд беспомощно посмотрела на замерших от удивления родителей. Мать мгновенно почувствовала неладное, с тревогой глядя на растерянную дочь, откладывая свою пряжу и поднимаясь на ноги, делая несколько шагов в их сторону. Отец же смотрел с настороженным удивлением. Повисшую на мгновение тишину прервал протяжный стон Улля, который слегка съехал по дереву на подогнувшихся ногах.— Его время пришло, — подхватив брата, чтобы он не упал, напугано произнесла Труд, глядя на тотчас оказавшуюся возле сына мать, которая, конечно, поняла всё без лишних слов.— Хорошо, что ты привела его, — Сив ласково провела рукой по холодной с мороза щеке Улля, который ухватился за крепкие руки сестры, виском уперевшись в её грудь. — Отведи его внутрь, я сейчас приду. Труд кивнула, помогая брату, пока мать мгновенно начала суетиться, сзывая служанок и раздавая им указания. Тяжёлый хмурый взгляд отца обжёг спину валькирии, и она, не останавливаясь, повернула на него голову, решительно и твёрдо глядя в льдисто-голубые глаза. Противостояние взглядов длилось меньше минуты, и Тор всё же признал своё поражение, вздыхая и отворачиваясь. Он взял с крючка свою меховую куртку и решительно вышел из дома на улицу. Путь его лежал в Брейдаблик — чертог прекрасного Бальдра, в котором вместе с семьёй своего близнеца жил и Хёд-слепец. В конце концов, отец должен был знать о том, что его дитя вот-вот увидит этот мир. Труд, меж тем, завела брата в комнату. Она помогла ему осторожно сесть на кровать, однако не успела даже шагу ступнуть, чтобы немного отстраниться от него, как Улль громко протяжно простонал, чуть прогибаясь в пояснице и подаваясь вперёд, взмокшими ладонями крепко сжимая ладони Труд. Лицо его медленно начало покрываться красными от натуги и боли пятнами. Лоб и шея стали влажными, и к ним неприятно липли волосы. Улль тщетно кусал губы и жмурил глаза, пытаясь скрыть и побороть свою боль. Она была невыносима, нестерпима, и кажется, проникала в каждую клетку его тела. От неё было не сбежать и не спрятаться, она оглушала и ослепляла, и Уллю с каждой новой схваткой становилось всё страшнее и страшнее.— Его нужно раздеть, — голос вернувшейся матери раздался откуда-то будто издалека, и Улль с трудом смог его распознать. Он чувствовал словно в тумане, как заботливые женские руки избавили его от всей одежды, оставив только нательную рубашку, которая неприятно липла к мокрой от пота спине.— Труд, держи его, — Сив решительно схватила сына за плечи, с усилием вынуждая его разогнуться и упереться затылком в стену. Сестра, забравшись на кровать, послушно выполнила просьбу матери, взяв брата за плечи, пока та, заставив Улля широко расставить в стороны ноги, задрала рубашку, обнажая его пах и живот, и внимательным пристальным взглядом осматривая их.— Всё хорошо, всё идёт хорошо, — несильно сжав ладонь сына, лежащую на его животе, Сив ободряюще улыбнулась ему, глядя в подёрнутые дымкой глаза. — Совсем скоро ты сможешь дать своему ребёнку жизнь. Улль попытался улыбнуться в ответ, но всё внутри него вдруг натянулось, а после лопнуло — он отчётливо почувствовал, как что-то внутри будто прорвалось, и горячая влага, громко хлюпая, излилась из его паха прямо на деревянные половицы пола. Паника на мгновение захлестнула Улля, но он не успел о ней как следует подумать. Острая, невыносимая боль, словно его резали по живому тупым ножом, полоснула низ живота, и Улль от неожиданности не смог сдержать громкий вскрик. Он резко подался вперёд так, что таз его съехал с кровати. Только то, что его успели поймать сестра и мать, удержало его от падения. Однако он всё же упал на колени, прямо в исторгнутые своим телом воды, и снова подался вперёд, руками упираясь в пол и становясь на четвереньки. Боль была невыносима, и она совсем не проходила. Улль стиснул зубы, жмуря глаза до белых пятен, опуская голову так низко, что подбородок его коснулся грудной клетки. Пытаясь уйти хоть немного, хоть куда-то от этой боли, он сам не заметил, как начал слегка покачиваться, и на несколько мгновений это будто бы даже помогло. Ровно до следующей схватки, которая вновь выбила из его груди вскрик и заставила упасть на локоть, подаваясь телом ещё больше вперёд.— Мама? — Труд перевела тревожный взгляд со страждущего брата на мать, которая ласково и заботливо поглаживала сына по лопаткам. Та подняла голову, глядя на дочь, и едва заметно кивнула. Когда женские руки мягко, но уверенно подхватили Улля под локти, чуть приподнимая его над полом, он почувствовал, как что-то тёплое, почти горячее потекло по внутренней стороне его бедра. Закрывающая его нательная рубаха тут же пропиталась этой влагой, прилипая к коже, и в нос лучника ударил стойкий запах крови. Его перевернули, вынудив сесть прямо на пол. Труд разместилась за спиной брата, позволяя ему полулежать, опираясь спиной на её грудь. Держала она его за руки, становясь опорой, пока мать собственной кровью Улля рисовала на его запястьях повивальные руны.— Будь сильным, сынок, — закончив, Сив взяла в руки лицо сына и заглянула ему в глаза. — Время пришло дать ребёнку жизнь. Как почувствуешь потуги, помогай им, выталкивай дитя из своего чрева, — решительно произнесла она. Мать опустилась в ногах сына, уверенным движением широко разводя его колени. Рядом с ней тут же застыли служанки с водой и чистой тканью наготове. Самое трудное испытание Улля началось. Боль снова полоснула его по низу живота, и он тут же напрягся, сжимая руки Труд, упираясь затылком в её плечо и подаваясь тазом вперёд. Сцепил зубы, упрямым взглядом глядя в потолок комнаты, изо всех сил пытаясь вытолкнуть ребёнка из своей утробы. Хотелось кричать, но силы были только на стоны на грани рычания. Боль разбирала Улля и собирала заново, и он не знал, куда себя приткнуть. Цеплялся за руки и плечи Труд, напрягаясь всем телом, но не получал в ответ ничего, кроме новой порции боли. Младенец шёл медленно и тяжело — Улль чувствовал это. Чувствовал, как он опустился в область таза, как с трудом продвигался по родовым путям. Чувствовал так же, как двигались его собственные кости, освобождая путь. Боль при этом была так сильна и не могла она сравниться ни с какой иной болью, которую Уллю доводилось переживать. Он и сам не заметил, как слёзы начали течь из его глаз. Стоны сменились протяжными криками, но ничто не несло долгожданное облегчение. Усталость накатывала волнами, грозилась похоронить в себе, и сил, кажется, не осталось более ни на что. Очередная потуга разрывает болью, и Улль кричит. Мечется, словно загнанный зверь, в руках своей сестры и даже не подозревает, что именно в этот момент в дом возвращается Тор, ведя за собой встревоженного брата. Истошный крик Улля заставляет вздрогнуть их обоих. И обоих же помчаться на него, забегая в комнату. Хёд-слепец не видит происходящее, но ударяющий в нос запах крови заставляет его замереть в растерянности. Тор же, видя мучающегося в родовых муках пасынка, вновь вздрагивает против воли. Мокрый от напряжения и покрасневший, он был уставшим и измученным. Окровавленная рубаха и сидящая в ногах сына Сив с окровавленными руками вызывали смутное беспокойство. Осознавая, однако, что ничем помочь они не смогут, Тор за плечи вывел брата из светлицы, вновь содрогаясь от леденящего душу надрывного крика Улля. Ребёнок идёт тяжело, но в конце концов будто нехотя он всё же выходит наружу. Сив осторожно поддерживает окровавленную головку, показавшуюся после очередной потуги. Улль дышит тяжело и хрипло, всхлипывая и постанывая, пока Труд поглаживает его по плечам. Напрягается вновь, превозмогая боль, выталкивая дитя из своего чрева, и оно тяжело, но послушно покидает утробу родителя. Ему хватает ещё одной потуги, чтобы почувствовать долгожданное облегчение. Сознание ускользает от Улля, и перед мутным взглядом всё плывёт. Однако он слышит отдалённый крик новорожденного младенца, и это несёт ему странный покой. Однако ни тело, ни разум, кажется, не успевают как следует расслабиться, когда новые схватки заставляют Улля напрячься. Помёт, к счастью, выходит легко и без лишних проблем, и, несчастный, он окончательно обмякает в руках сестры. Он едва успел почувствовать тяжесть ребёнка на своей груди, прежде чем тьма поглотила его. И Улль сам не заметил, как отключился, уставший и измождённый.— Мама? — чувствуя, что брат потерял сознание, Труд с тревогой позвала Сив, которая забрала с груди сына младенца, заботливо и осторожно обмывая его.— Всё хорошо, — скосив глаза сначала на сына, а после на вновь возникших на пороге комнаты Тора и Хёда, откликнулась та. — Он перенапрягся — роды были действительно тяжёлыми. Ему нужно отдохнуть. Блаженное забытие длилось, кажется, совсем недолго. Но когда Улль пришёл в себя, с удивлением он почувствовал облегчение и то, что лежал он в тепле, в сухой одежде и на постели, а не твёрдом полу. Открыв глаза, он всё ещё расплывающимся взглядом окинул комнату, прежде чем почувствовал тяжесть на своей груди и опустил на неё взгляд. Всё ещё яркая покрасневшая кожа ребёнка расплывалась перед глазами его родителя. Улль осторожно дотронулся подрагивающей рукой до головки мирно спящего ребёнка, опасаясь разбудить его, и не сдержал нежную улыбку. Второй рукой он аккуратно накрыл его спинку, ласково поглаживая её.— Это девочка, — негромко оповестил его Хёд, и Улль в удивлении поднял глаза, замечая, как возлюбленный друг, любовник и отец их общего ребёнка в неуверенности стоял чуть в стороне от кровати, на которой лежал Улль. Семья его, меж тем, удалилась, решая не мешать, а потому в комнате они остались только втроём. С не меньшей нежностью, чем дочери, Улль улыбнулся Хёду. Он протянул к нему руку, похлопав по кровати рядом с собой достаточно громко для того, чтобы тот услышал и подошёл. Хёд, в общем-то, так и сделал, осторожно опускаясь рядом с Уллем так, что тот смог поймать его ладонь и несильно сжать её.— Как мы назовём её? — негромко поинтересовался Хёд, опуская взгляд на дочь тогда, когда Улль положил на её спинку его ладонь.— Лив, — также негромко откликнулся Улль, свободной рукой поглаживая дитя по мягкой щёчке. — Её будут звать Лив. Хёд улыбнулся, согласно кивая. Улль задержал на нём долгий, полный любви взгляд, а после вновь опустил его обратно на дочь. Усталость волнами накатывала на него, и сопротивляться ей с каждым мгновением становилось всё сложнее. Улль прикрыл глаза, и казалось, тут же провалился в глубокий сон, беречь который остался Хёд. Ласково поглаживая возлюбленного по волосам, он почувствовал его ровное спокойное дыхание, понимая, что измождённый Улль уснул. Второй, свободной рукой Хёд ещё раз коснулся спящей на груди родителя дочери. Ребёнка, которого, возможно, не должно было существовать. Но Уллю удалось привести его в мир и дать ему жизнь, а значит... Хёд мягко улыбнулся, перемещая руку с дочери на её родителя и слегка приобнимая его. Они станут для Лив самыми лучшими родителями.