Потерявшиеся Боги и затянувшаяся прелюдия Кеншина и Каору. (1/1)

- Меня зовут Камия Аоми Каору, мне девятнадцать. Я родилась во вполне респектабельной семье, которая распалась, когда мне было три. Отец женился вторично - так у меня появилась сводная сестра Мисао. Я закончила среднюю, потом старшую школу - ух, до чего их ненавидела, кстати! - и ухитрилась сдать программу колледжа экстерном, сократив сроки обучения, насколько это было возможно.Школу я терпеть не могла. Хотелось поскорей от нее отделаться, а потому я училась, училась, училась - сдавала предмет за предметом, лишь бы отстреляться и наконец-то стать взрослой.Смешно, говорите? Да, я хотела быть взрослой, чтобы меня считали сильной, остроумной и привлекательной. Точно, я хотела нравиться людям. А потом появился Акира. Он был чуть ли не на десять лет старше, но меня это нимало не заботило. Акира вел себя как истинный, до мозга костей, джентльмен - он прискакал ко мне рыцарем на белом коне, иначе и не сказать. Ну, и я повелась, ведь так хотелось быть любимой, хотелось, чтобы меня хоть кто-то в этом мире принял - до судорог хотелось.А потом он ушел. Бросил меня через два года - боженьки, да он был ни больше, ни меньше обручен и - представьте себе! - считал, что мне этого знать не захочется! Свалил, значится, к своей чертовой невесте, бросив меня, значится, подыхать.Я его за это возненавидела. Ну, так мне казалось.***Мисао обнаженку не понимала.Вернее, даже не саму обнаженку, а реакцию на нее людей: одни никак не могли наглядеться досыта, другие, наоборот, вообще отказывались смотреть - но почему? Это же просто тело - а все что естественно (и прекрасно вдобавок), то не постыдно... Мисао, дай ей волю, не вылезала бы из книжных магазинов. Любимым был "Книжный Бак" - домашняя чистенькая лавочка, забитая пыльными фолиантами и кошками, которые временами посиживали рядышком с Мисао, продирающейся сквозь древние пыльные фотоальбомы. Она могла бы торчать тут часами, запоминая все эти прекрасные лики, все эти диковинные изгибы, все эти вьющиеся по ветру волосы и подведенные глаза.Те женщины были слишком прекрасны - а значит, нереальны, как волшебный туман или вчерашние слезы. Но были и другие книги - без моделек в купальниках и рвущихся на волю грудей.Настоящие книги с истинной красотой.Вот любимая, найденная Мисао лет в четырнадцать: "Женщины до десяти утра" - созвездие фей, сфотографированных до полудня, когда только-только пробуждается жизнь. Калачиком свернувшиеся под простынями, присыпанные сновидениями тела, сонные глаза, спутанные шевелюры, удивленные взгляды в зеркало с зубной щеткой во рту, борьба с нежелающими надеваться джинсами, по-русалочьи покачивающиеся в лагуне ванной волосы... А иногда - просто нежные юные дивы, валяющиеся на полах и диванах в не по размеру больших майках или семейных трусах своих парней.Вот эта я понимаю, - думала Мисао, снова и снова перелистывая знакомые страницы, - вот это - да, это - настоящее... Они прекрасны, совершенны и......и временами обнажены. Например, эта, вросшая ей в память: юная, коротко стриженая женщина прижала ладони к округлому животу, а бьющее сквозь окно за спиной солнце создает вокруг нее ореол - сияющее гало материнства, обращая само тело в пойманную черно-белой пленкой тень.Снимок будущего материнства - во всем величии, усталости и наготе. Мисао твердили, что нагота непристойна, что нагота - это нечто такое, о чем даже пошутить-поговорить нельзя. Когда в прошлом году класс водили на экскурсию в музей, она с подружками нервно хихикала при виде "запретных мужских плодов", кои художники не оставляли своим энергичным вниманием, тогда как парни ели глазами полногрудых венер, которые те же живописцы изображали во всех возможных ракурсах. Любопытной Мисао хотелось чего-то еще кроме смешков и поддельного смущения. Но одноклассницы зарядили свои "смотри-смотри, они голые!", "фу, как противно!" - вот и пришлось держать рот на замке.Подобные мысли снедали Мисао с той давней экскурсии и первого просмотра "Женщин до десяти утра", и пусть даже это были лишь репродукции в захудалом музеишке, она все равно не могла перед ними устоять. А к одной картине ее словно магнитом тянуло - только потом стало понятно, почему.Она зачаровала Мисао с первого взгляда - первого ознакомительного взгляда. Невероятное, тревожное, до судорог хрупкое - захотелось коснуться этой размашисто набросанной фигуры. Ангел. Или же дух - в общем, кто угодно, но не человек, слишком уж она была прекрасна. Ни у одной женщины нет такой белой сияющей кожи, ни одни глаза не могут таить такое глубокое страдание, никто не в состоянии выглядеть настолько недоступной и досягаемой одновременно. Мисао чувствовала, как ее влечет к этому ангелу с разметавшимися по ветру волосами, распахнутыми крыльями и подернутыми тенью глазами. Душу наполнило сострадание - то не драгоценные украшения тянули к земле сияющее тело: толстые крученые цепи оставляли сизые тени и кровоподтеки, свиваясь понизу картины в вериги.- Нравится?Мисао испуганно дернулась - то ли к ней настолько бесшумно подкрались, то ли она настолько погрузилась в созерцание, что перестала замечать что-либо вокруг? Голос принадлежал женщине лет двадцати пяти - бледная кожа, темные волосы, резкие глаза, по виду нечто среднее между богемными художниками, заглядывающими в галерею (они тоже рядились во все черное) и панками - уж больно бросались в глаза ее волосы торчком и куча сережек в ушах.- Что нравится? Рисунок? - еще не придя в себя, переспросила Мисао, тут же подумав, что, наверное, выглядит идиоткой: вытаращилась на картинку, словно ничего другого в зале и нет.Женщина улыбнулась.- У него есть название. Она постучала по медной табличке длинным ногтем. Табличка сообщала, что это "Оковы - Лавандовая Богиня Разбитых Надежд", автором которой является Азраэль Томбо. Серия "Потерявшиеся Боги" за номером три.- Лавандовая Богиня, - пробормотала Мисао, чуть отступая, чтобы рассмотреть картину еще разок. - Какая же она печальная... Будто бы отчаявшаяся...Художница-панк пожала плечами.- Были причины назвать ее именно Потерявшейся Богиней. Это я нарисовала - значит, должна знать.- Вы - Азраэль? - брови Мисао полезли на лоб: ей почему-то казалось, что художник - непременно какой-нибудь угрюмый гот с мрачным мейкапом. Но эта Азраэль, даром что в черном, была вся такая светлая... да и косметики на ней особо не видать.- Угу, - кивнула художница, окидывая девушку взглядом с головы до ног (взгляд прожигал, Мисао аж передернуло - однако нельзя сказать, что чувство было неприятным). - Ну, и что ты тут делаешь... Как, кстати, тебя зовут?- Мисао, - застенчиво улыбнувшись, представилась та, почему-то задумавшись, кому же из них представляется - Азраэль или Богине. А может, они - один и тот же человек?- Ладно, Мисао, - делая ударение на имени, сказала Азраэль, и оно капелькой масла перекатилось на ее языке, прозвучало растянуто-мелодично - "Мисс-сао". Так произнесла бы его потягивающаяся кошка. - И зачем же ты здесь?Мисао, отвернувшись от Азраэль, снова смотрела на Лавандовую Богиню - ей казалась, что женщина в оковах о чем-то плачет, о чем-то умоляет. Она была пленена этой плененной красотой.- Под дождь попала, когда домой шла, - даже не думая, что говорит, буркнула она.- А почему именно эта картина?- Просто потянуло. - Мх-м... - Азраэль с ухмылкой коснулась ее плеча. Удивленно вскинув голову, Мисао вдруг увидела, что у художницы удивительно зеленые, прямо как у самой Мисао, глаза, а в них - миллион хохочущих секретов: вот они, веселятся на опушках глубокого леса радужки. - Думаю, Богиня окликнула тебя, как окликала и многих других. Ты, красавица, сама на Потерявшуюся Богиню похожа... Капучино не хочешь - поболтаем, пока дождь?Мисао внезапно ощутила себя целиком и полностью во власти другого человека. Такого с ней отродясь не случалось.- А их много - Потерявшихся Богов?Азраэль медленно, словно против воли, кивнула.- Они везде. Каждое прекрасное лицо - это Потерявшийся Бог. - Она помолчала. Провела рукой по волосам. - Хочешь взглянуть?Мисао сама не заметила, как согласилась.Хочу, Азраэль, хочу. Пожалуйста, Азраэль, пожалуйста.***- Мое имя - Камия Каору, и я влюблена в Кена МакИвена. Знает ли он? Нет. Вообще не в курсе. Я - овца, ягненок, в общем, хилое и глупое создание, не способное даже на то чтобы сказать мужчине, что я люблю его вопреки всему на свете.Ненавижу себя за это.Искушение - жуткая вещь, приходится хватать его за горло каждый раз, как оно заявляется по мою душу. Эротические фантазии - ну у кого их не бывает? Был у меня приятель, который как-то сказал, что половозрелое существо человеческого рода думает о сексе каждые две минуты, а то и чаще. Я с этим согласна. Но... с Кеном?.. Он же, как бог, недосягаем. Совершенно неприкосновенен. Цитадель загадочности и добродетели.Впридачу, мне о нем почти ничего не известно - меня от любопытства уже наизнанку выворачивает: обычно-то я уже через пару дней после первой встречи знаю жизнеописание нового знакомца! А вот с Кеном напролом идти не могу. Думаю, чтобы свести нас, нужно что-то грандиозное, что-то огромное и ужасное: конец света или чудо, никак не меньше. Мне хочется поговорить с ним о нем... спросить, о чем - о ком - он думает, когда глаза его темны, а сам он тих настолько, что слышно, как шелестят его крылья.Смешно. То с феечкой его сравнила, теперь вот с ангелом...Наверное, он два в одном.А может, и еще кто-нибудь - может, под ангельским обличьем затаился демон.От этой мысли мне страшно. И сладко.***Когда Акира ушел, Каору еще долго стояла в дверях. Ее машина так и не тронулась с места, даже провод не помог, так что Акира довез ее до дома. А потом, словно ничего не произошло, и они по-прежнему встречаются, поцеловал руку на прощание, оставив Каору в полном обалдении и с приступом тошноты.Странно. А ведь каких-то два года назад она бы взмыла от этого поцелуя на седьмое небо: вот оно, доказательство его любви! Всю обратную дорогу Акира не умолкал - мол, заглянул просто узнать, как она поживает; теперь, когда у него дела в Корваллисе, он переберется сюда; да, цветы вот принес - увядшие желтые розы - ну, как живешь-можешь теперь, как-никак, два года уже миновало?..- Так ты все-таки закончила школу? Сколько времени прошло - хорошеешь на глазах, Каору.- Спасибо. Как твоя жена, Акира?- Ох... Она умерла.Каору со вздохом повернула выключатель, и фальшивый свет залил квартиру, скрестив клинки с серостью дождя. В комнате было холодно: она с утра выключила отопление, а Мисао еще не вернулась.И где, спрашивается, Мисао? Черт ее знает.Цветы отправились в мусорное ведро на кухне, на которой Каору ждал приятный сюрприз: готовый ужин. Булькал на маленьком огне куриный суп с рисом, а записка на холодильнике поясняла: "Здесь был Кен. Приготовил ужин. Увидимся завтра".Она улыбнулась. Странный он все-таки - сколько парней станут готовить ужин соседкам, которых и дома-то нет?.. - но такой милый... И предусмотрительный.А может, просто пожалел Каору с ее кулинарной бездарностью.В общем, Каору налила себе полную миску и отправилась на балкон. Вкусно. От желудка к самым отдаленным уголкам тела заструилось тепло, обертывая ее добрым и нежным одеялом. Кен определенно знал, что делал, умница кухонная. Интересно, а он догадывался, что меня сегодня подвезут?Скорее всего, знал.***Кен замерз. Совсем замерз, ужасно замерз, жутко замерз - даже электрическое одеяло не помогало. Может, потому что холод засел внутри, в застывшем сердце, и потому-то его всего и трясло.Сано отправился на ночную смену к Гробовщику, забрав с собой остатки тепла, бросив Кена коченеть на приступке балкона - слишком усталого, чтобы проголодаться, слишком продрогшего, чтобы дивиться внезапно накатившей апатии.Надо же. С утра было солнце.А теперь все серым-серо.До чего странный цвет - серый: столько всего значит - одиночество, печаль, отчаяние, болезнь, пустоту, безысходность... Все и ничего в одно и то же время.Серый. Странный.Дождливые мысли стекали в его разуме. Кен съежился под одеялом, сломанными крыльями лежащим на худых плечах. Он едва чувствовал его - да и все остальное тоже, кроме, разве что, спадающих по спине волос - тоже своего рода одеяла. На сером-сером балконе, в сером-сером дожде, с серыми-серыми синяками на серой коже его волосы были единственным, в чем теплилась жизнь, - вспышкой внезапного цвета в сером-сером забытье.Тигрово-рыжий.Так его звала Слива - мой малыш Тора, мой тигренок.Тигр-тигренок, что когда-то пытался проглотить солнце, да обжегся насквозь и с тех пор так и ходит полосатым, дурачок - поделом ему.Кен коснулся левой щеки, где на светлой коже белел шрам.Поделом ему, дурачку.- Кен? - негромко позвали его, и наказанный солнцем тигр поднял голову. Одеяло поползло с плеч.На смежном балконе с дымящейся тарелкой супа в руках стояла, удивленно хлопая глазами, Каору. Кену подумалось, что она выглядит невероятно мило: округлившиеся синие глаза, полные неуверенных вопросов, расплескавшиеся волосы - словно ветер запустил в них пальцы, прикушенная нижняя губа, похожая на соблазнительную виноградину. Каору была бледна, как нетронутый лед, и серый свет делал ее то ли русалкой, то ли морской сиреной.Если Кен не ошибается, вид у нее встревоженный.- Кен, что с тобой?.. Господи, твой глаз... Дай-ка взгляну.Иди ко мне.Кен выпрямился, и одеяло упало ему под босые ноги. Ветер растрепал и его волосы, заколыхавшиеся языками огня. Кен покрылся гусиной кожей, соски сжались, придавая ему еще более стоически-страдающий вид.Прекрасный до судорог и ужасающе порочный.Как тогда, в спортзале, он переместился без единого звука и предупреждения - дрогнули мышцы, и вот он, поджав пальцы ног, уже стоял на перилах. Кен двигался, словно кот - спрыгнул без всяких усилий, как если бы преграда была совершенно пустяковой, и подошел к тут же порозовевшей, как она с этим ни боролась, Каору. Она отставила миску - иначе бы точно уронила - и дрожащими руками приподняла его лицо под подбородок, чуть повернула голову к свету. По губам Кена промелькнула улыбка. Он не сомневался - она слышит, как затрепетало его сердце.Вокруг левого глаза красовался синяк. Который Каору обвела кончиками пальцев.- Больно? - шепотом спросила она, стоя так близко, что его приятно-теплое дыхание касалось ее волос.Кен взял ее руку, переплел свои замерзшие пальцы с ее теплыми.- Было больно, - глядя на нее из-под полуопущенных век, ответил он. - Теперь нет.Миг за мигом, Кен осознавал, что где-то в животе разгорается жар. Тепло хлынуло по жилам - и вот, он уже раскаленный до самых кончиков пальцев: такой раскаленный, что захотелось прижаться к Каору, чтобы разделить этот жар с ней.В голову заглянула интересная мысль.Ух ты. Приятно.Меня к ней тянет?Похоже, да.Ух ты.Жарко-жарко-жарко-жарко - не он ли замерзал всего две минуты назад? Какие любопытные вещи она с ним творит - хотелось бы знать, как? Неужели одним простым прикосновением ей удалось растопить возведенную им ледяную стену - абсолютно, как всегда казалось, непробиваемую?Казалось - прошедшее время.Навзводе - время настоящее.Кен решил, что нужно срочно что-то сделать, пока он не потерял контроль и что-нибудь не отчебучил. Например, не полез к ней целоваться. Богом это запрещено.Каору охнула, вытаращила глаза:- Господи, а это еще что? Откуда это у тебя? - легкие пальцы повторили очертания тонкого шрама, идущего вдоль дорожки слез - от угла левого глаза до подбородка. Шрам был глубоким, но никто на него внимания как-то не обращал.Воспоминания, связанные с этим шрамом, причиняли боль, и огонь внутри Кена поугас.- Случайность. Играли в карты. Упал - ударился об угол, - сообщил он, и она улыбнулся откровенной отмазке. У-ух! Сникший огонь с вулканической силой рванулся вверх - Кен даже удивился, что из ушей не повалил пар.- Очень смешно. Кстати, спасибо за суп, - поправляя ему упавшие на лицо волосы, сказала Каору. Кен повторил это движение - его пальцы нырнули в ее черные волосы, и Каору рассмеялась.- По... - первый выстрел и осечка: голос надломился. Кен кашлянул, покраснел и попробовал еще разок: - Пожалуйста. Всегда пожалуйста, вот так вот. Одеяло.- Что?- Одеяло. Я забыл там одеяло.Через полсекунды Кен снова стоял тут уже с одеялом в руках - да соображает ли он: сигает туда-сюда по сырым перилам в дождь на третьем, между прочим, этаже! Самого его это ничуть не волновало: Кен уселся на порожек, жестом приглашая Каору устраиваться рядом, и укутал одеялом их обоих, заведя разговор о плюсах и минусах дошколят.А ведь, технически, они обжимаются, - через некоторое время решила Каору.Двадцать очков Каору!***- О боже, - ахнула Мисао, когда через час ее часы жизнерадостно бипкнули. - Уже девять!Азраэль с удивлением оторвалась от попкорна.- О, и точно, - усмехнулась она. - За приятным времяпровождением и не замечаешь, как летят часы.Они действительно на редкость приятно проводили время: после того, как закончился дождь и капучино, отправились к художнице в ее крохотную, расписанную в дикие цвета квартирку, пили там эль, ели воздушную кукурузу и рассматривали фотоальбомы. Азраэль показала Мисао прочих Потерявшихся Богов, как и обещала - четырех, причем каждый имел свою собственную историю."Мир и Радость - Желтые Богини Года Минувшего": девушки-близняшки, трапезничающие в лучах полуденного солнца на заднем дворе со своими друзьями-зверушками. "Исток - Зеленая Богиня Новой Жизни": сильно беременное умирающее дитя в зеленом лесном свете. "Растерзанный - Белый Бог неспокойных Сновидений": широкоплечий мужчина в маске Но, чьи крылья - белые крылья летучей мыши - скребли небо. "Запытанный - Алый Бог Разрушения": юноша с окровавленными руками и настороженными глазами.Азраэль показала и фотографии, которые вдохновили ее на написание Богов: вот она с подругой, сияющей темноволосой девушкой (Азраэль пояснила, что та на седьмом месяце беременности), сидят перед дешевеньким чайным сервизом; вот высокий молодой человек с волосами торчком, в суперменских трусах и с выражением полного шока на лице (Мисао еще долго над ним хихикала), вот какая-то гермафродитная красота с измученными глазами, полощущая в кухонной раковине перебинтованные руки. Мисао преследовало странное чувство, что Потерявшиеся Боги ей знакомы. И Азраэль тоже. И вообще, все происходящее могло иметь место только со старым приятелем, уж никак не с незнакомым человеком - не это ли имела в виду Каору, говоря, что Кен МакИвен кажется ей давним другом, который пришел невесть откуда и поселился за соседней дверью? Словно что-то знакомое вдруг - раз! - и исчезло, два! - и вернулось, как солнце из-за дождевых облаков.- Азраэль? - позвала Мисао, улыбнувшись вкусу этого имени: Аз-зра-эл-ль звучало как экзотичная и дразнящая пряность, как завораживающее благовоние. Мисао стало интересно, сможет ли кто другой увидеть ее такой, какой она видела себя в той или иной ситуации: гладкой, словно кожа дельфина, когда чувствовала себя в своей тарелке, а когда нет - то неуклюжим пауком. Сможет ли увидеть это - по улыбке... да по чему угодно!Азраэль смогла. Она вытащила альбом и начала рисовать, пока юная гостья листала и листала книги, время от времени бросая фразу-другую. Например:- Богиня, да у тебя волосы за ушами завиваются... уж не была ли ты в прошлой жизни капризной принцессулькой? Или:- Солнышко, тебе бы балериной стать. Нет, для этой бумаги ты слишком хороша, начну-ка я сначала.Работая, Азраэль много говорила, и слушать ее было одно удовольствие - художница играла словами, словно шелковыми лоскутами, швыряя в воздух цветистые фразы. Мисао заворожила эта струящаяся радуга описаний и комментариев, она пыталась поймать их, прижать к груди, приберечь, чтобы потом припомнить - потом, в одиночестве, когда ее никто не видит.Значит, она не бесцветна... Получается, она прекрасна - если уж сама художница, понимающая в прекрасном толк, способная вытянуть его из трещин в земле, так заявляет, значит, это правда.- Азраэль, - повторила Мисао, заблудившись в собственных мыслях и забыв, что хотела сказать. - А ты обнаженную натуру рисуешь?Художница, уставясь на карандаш, заморгала своими густо накрашенными ресницами. С листа на нее смотрели искрящиеся (к гордости Азраэль) глаза Мисао.- Обнаженную натуру? Я? Ну, рисую. А что - у тебя с этим какие-то проблемы?Мисао надула губы и перелистнула страницу - там обнимались двое юношей, длинных, худых и потных после баскетбола.- У некоторых - да, - не смея поднять взгляда на Азраэль, кивнула она. - Но... пойми меня правильно - я не из тех, кто выпендривается направо-налево и...- ...и тебе неуютно в своем теле, угадала? - мягко перебила Азраэль, чьи глаза остались таким же пронзительными. - Ты прекрасна. А к красивым людям трудно относиться равнодушно. И потом, красивые люди ревнивы и способны ранить друг друга... - вся кровь отлила от лица Мисао, словно выдернули пробку, на белом лице остались лишь темные, полные страдания глаза. Пальцы вцепились в юбку, невольно вспомнив, каково это - когда ее с тебя сдирают.- Угу... - чувствуя себя мышкой в мышеловке этих глаз, пробурчала она.- Знавала я когда-то похожую на тебя девушку, Мисао... - все так же тихо продолжала Азраэль. - Она была самым восхитительным, чего мне довелось касаться за всю мою жизнь... А потом натянувшее прекрасную маску чудовище украло искорку, от которой она горела. Мир раздавил ее и отнял красоту, потому что собственной ему недоставало. И она ее потеряла.- А если я потеряю мои искру, что тогда?- Тогда превратишься в кого-то вроде меня. Будет больновато, но, если постараешься как следует, сможешь вернуть свою красоту.В глазах Азраэль затаилась какая-то загадка, затаенное удовольствие. Она решительно захлопнула альбом, Мисао даже подскочила с перепугу, однако напряженность тут же исчезла.- Слушай, и правда ведь уже девять. Как насчет заночевать у меня?***- Ну, слово или дело? - сонно спросила Каору, осознанно наслаждаясь тем, что ее голова лежит у Кена на плече. Они сидели, прижавшись друг к другу, чтобы не замерзнуть (почему, спрашиваете, они не вернулись в комнату? Да потому что разговаривать снаружи куда как веселее!), и играли в "Слово или другое слово", оба слишком довольные текущей позицией, чтобы двигаться.К настоящему моменту выяснилось, что: Кен ненавидит бананы, Каору втайне боится кроликов, Кен не любит буйных болельщиков (Каору, кстати, тоже), его любимый цвет - красный, хотя ему сто раз говорили, что с его рыжими волосами он смотрится просто дико, Каору считает, что больше всего ей к лицу черный (тяжкое наследие увлечения готами в старшей школе), Кен по какой-то непонятной причине ненавидит темно-синий, и оба обожают обезжиренный шоколадный йогурт.Пробил час Неприличной Темы.Кен все больше склонялся ко мнению, что Каору со времен старшей школы так и не повзрослела.- Слово, - сдерживая зевок, сказал он. Было уже почти одиннадцать, и он стал напоминать сову.- Ага... - Каору коварно улыбнулась, сияя синими глазами. - Ты когда-нибудь занимался сексом?Кен ахнул и покраснел.- Ну... Я... Понимаете...Учительница литературы со смехом потыкала его пальцем в голый бок.- Признавайся! - хихикнула она. - Ты ведь еще даже не целовался, угадала?Его румянец стал гуще - почти в цвет волос.- Да нет же! Просто... Всего лишь раз!- Только раз? И когда же?Кен вздохнул.- Мне было шестнадцать, понятно? Это было жуткой ошибкой, я чуть лучшего друга не лишился.Далее последовала долгая, тяжелая тишина, когда ни тот, ни другой не знал, как продолжить беседу.- А я еще девственница, - словно в утешение, призналась Каору. - Слушай, как ни крути, мы с тобой оба какие-то фригидные.Из груди Кена вырвалось бульканье.- Моя жизнь - отстой... Я даже ни разу не... - он умолк, и Каору с удивлением повернула голову.- "Ни разу" чего, Кен?Он насупился, словно о чем-то сосредоточенно думая, и вдруг тоже развернулся. Взгляд его был необычайно теплым.- Ни разу не делал вот это, - сказал он, приподнимая ее лицо и целуя в самые губы, приятно отдающие шоколадом M&M;'s, которым они угощались. Каору сначала оторопела под таким напором, а потом осознала, что Кен МакИвен целует ее, и, нельзя не отметить, целует чертовски здорово; и обмякла - растаяла, обхватив его обнаженный торс. Они погрузились в теплые недра анимешного одеяла, на котором невозможно было отличить синеглазого юношу от синеглазой девушки.Наблюдающий за ними снизу темноволосый мужчина взбешенно зашипел. Он влетел в свою машину, захлопнул дверцу и, матерясь, вцепился в руль так, что побелели пальцы. Ему хотелось кому-нибудь вмазать.Вот, значит, чего тебе нужно, Каору?Значит, хочешь именно так все закончить?Что ж, отлично, отлично.Акира завел машину. Визг покрышек по асфальту - и он умчался.