часть 2 (2/2)
В попытке отогнать эти столь неуместные сейчас мысли, Хидзирикава повел плечами, потер лоб и глаза. Мысли упорно улетали в блаженные дали… Голубоглазый схватился за бумаги, заставил себя читать, вникать, размышлять… Душа ныла и рвалась из плена цифр и деловых отчетов, вынуждая тело чувствовать дискомфорт и напряжение. Внутренние метания привели к тому, что он просто начал ощущать нехватку воздуха. Судорожные вздохи… горячее дыхание… и опять он! И опять саксофон! И все это уже не просто воспоминания о чем-то далеком, это произошло вчера…!
Преисподняя его страстей безжалостно расползалась у его ног. Зачем Рэн так настойчив? Почему не хочет оставить егов покое?! Почему он не может просто смириться, как это сделал сам Хидзирикава? А действительно ли он смирился…? Если смирился, тогда почему вчера снова поддался? Почему вдруг на несколько мгновений посчитал иллюзию реальностью? Неужели он тоже до сих пор не может совладать со своими чувствами? Не может убедить себя в их бесполезности и бессмысленности? Нет, не может! Хочет и не хочет одновременно! Он опять думает о Рэне, о его теле… ласках и поцелуях… огненном сопряжении, которое едва не состоялось вчера… и саксофон… опять саксофон… Этот проклятый саксофон его погубит! Хочется вырываться! Убежать! Улететь! Но все, что он может, это распахнуть окно и позволить ночному ветерку бросить ему в лицо немного свежести и запаха моря…Масато толкнул створку в надежде сейчас в полной мере ощутить успокоительное дыхание вечерней прохлады, но совершенно неожиданно легкий бриз донес до него совсем другое – задумчивую и до боли знакомую мелодию. В первые секунды голубоглазый решил, что это ему просто показалось. Он прислушался. Музыка была слишком хорошо различима среди иного шума. Тогда ему в голову пришла мысль, что он сходит с ума, и его воспоминания вырвались наружу слуховыми галлюцинациями. Хидзирикава потер лоб, в надежде хоть так заставить свой разум воспринимать все трезво и только в соответствие с действительностью.
Мелодия не исчезла, а, напротив, стала различаться еще яснее.Масато выглянул в окно, пытаясь понять, откуда льется музыка. Эта, одна из комнат, предоставленных ему апартаментов, как раз выходила на улицу. Именно отсюда голубоглазому и удалось разглядеть играющего. Все кругом давно погрузилось в ночную тьму. До забора, ограждавшего пансионат от посторонних, было довольно далеко. Хидзирикава не мог различить лица, но этого и не было нужно, ему хватило созерцания одного силуэта, чтобы понять всю безошибочность своих самых страшных догадок. Это был Рэн!Его золотоволосый и саксофон!Сердце с невероятной силой забилось в груди! Оно рвалось к нему! Ему безжалостного вторила душа! Он здесь! Он нашел! Он пришел! Довольно же всех этих глупых сомнений! Признайся, что он, и только он - счастье всей твоей лживой жизни! Жар охватил все тело. Дыхание взволновалось. Ему с невероятной страстью захотелось кинуться вниз, вырвать у саксофониста его дьявольский инструмент и самому впиться в сладостные уста!
Все те десять лет, которые он так отчаянно боролся со своими чувствами, просто исчезли! Он снова ощутил себя учащимся академии, который с бешено колотящимся сердцем, скрывался в проеме между окон, чтобы выслушать, о чем так надрывно повествует мелодия, исполняемая его солнцем.Спохватившись, что возможно Рэн его увидит, Масато отпрянул от окна и привалилсярядом к стене. Душе захотелось поверить в то, что десять лет могут быть просто стерты, что все можно вернуть… вернуть те самые счастливые недели его жизни, когда они с золотоволосым, наконец, могли сказать, что они вместе. В одной комнате… в одной жизни… с одним на двоих, жарко бьющимся большим сердцем, переполненным сильнейшими страстями. Тогда еще было возможно столь круто изменить свою жизнь. Во всем признаться себе и другим… стать свободным и уйти к тому, с кем хотелось разделить всю жизнь… Он не смог… он испугался… теперь все гораздо сложнее… у него семья, дети… сейчас от него зависит не только его личная четь, но и честь семьи, рода, даже корпорации… Теперь он принадлежит себе еще меньше, чем тогда…Три года назад он уступил своему чувству, он позволил себе один глоток счастья, хорошо понимая, каким коротким будет этот завораживающе сладкий глоток и каким роковым. Дзигундзи посчитает, что его предали, и никогда его не простит, это должно было убить глупые надежды сердца и души…. Но нет! Теперь их жжет иной сильнейший огонь страданий – ревность! Рэн и Токия… они вместе! Они все же вместе! Значит, тем более он должен заставить себя обо всем забыть! Его солнце не намерено вычеркивать Ичиносэ из своей жизни, вчера он это отчетливо понял. Он для Рэна только игрушка… развлечение… очередная победа в его списке неисправимого ловеласа… Какже это отвратительно и как больно…?!Масато зажал уши руками и медленно сполз по стене вниз.
- Довольно Рэн… довольно… прекращай и уходи… - шептал он, - все это бесполезно… все равно бесполезно…И чем упорнее он пытался заглушить эту льющуюся из ночи музыку, чем отчаянней он старался отогнать вносимые ей в его сердце и душу блаженные воспоминания, тем хуже становилось его положение. Все внутри начало кричать о том, что ему никто и ничто не нужно, кроме его светила! Все требовало его света! Надежды! Теплоты чувств и пожара запретных страстей! Удовольствие превращалось в пытку. Воображение неумолимо истязало его видением мягких, но упругих уст музыканта… они проходят по мундштуку… надавливают… вибрируют… подключается язык и скользит вдоль… плавно, но с нажимом… теплое и влажное обволакивание… Пульсация, рождаемая в сердце, раздвоилась, и ее самый требовательный трепет спустился вниз. Забилась страсть, наполняя кровь пламенем вожделения… Он хочет! Он опять хочет всего! Он опять хочет его! И этого желания не преодолеть! Не убить! Не уничтожить! Не заглушить!Тело тоже начинает подрагивать от напряжения, от идущей внутри борьбы, от переполняющей жажды заветного сопряжения. Масато продолжает сражаться с собой. Он не должен опять проиграть. Хотя бы в этот раз он должен выстоять, и тогда эта пытка станет последней. Рэн все поймет и уйдет навсегда! И от этой мысли стало еще хуже. Сердце просто взвыло. Оно не желало лишаться своего солнца! Оно хотело существовать только с ним, биться о нем, биться вместе с ним, биться для него… Разум упорно держал оборону, он пытался убедить нежелающее ничего слушать сердце в том, эти страсти не имеют права на воплощение, что все нужно забыть, как сладостный, но слишком нереальный сон.Он не выйдет на этот отчаянный призыв, Масато был в этом уверен. У него хватит сил… и завтра уже последний день этого невероятно мучительного съезда. Он вернется к себе и попытается быстро все забыть, рутина будней заглушит всю остроту переживаний, все снова станет на свои места, и жизнь потечет как обычно… мрачно, почти безрадостно, но спокойно.
Тут голубоглазый решил, что стоит закрыть окно, так у ночного исполнителя будет еще меньше шансов смутить его покой. Хидзирикава встал и потянулся к створке. Разум вдруг подсказал, что музыка оборвалась, а снизу доносятся напряженные голоса. Масато прислушался. На улице шел спор. Голубоглазый увидел, как к Дзигундзи подошли двое и между ними завязалась горячая перепалка. Рэн отступал, отбивался, но не уходил. Его пытались уговорить, голоса становились все громче, и даже замелькало слово ?полиция?. Естественно, охранники были недовольны ночным музицированием, нарушающим покой постояльцев, и требовали все это прекратить. Золотоволосый не желал сдаваться, даже ставя под удар свою репутацию. Не известно, чем бы это закончилось, но не выдержал в этой ситуации голубоглазый. Надев пиджак, он бросился вниз.- Господин Дзигундзи, убедительно прошу вас, прекратите.- Почему вы против? Это ведь музыка. Только музыка. Вы не любите музыку?- Не важно, что я люблю, а что нет, я на работе, а здесь я должен в первую очередь думать об охраняемом мной объекте. И ваша игра мешает нашим гостям отдыхать.- Я не согласен. Моя игра, напротив, помогает им отдыхать.
- Нет, не помогает, - вмешалось в спор новое действующее лицо, Масато появился из-за спин охранников, - ваша игра, господин Дзигундзи, совершенно лишает покоя.- Простите, господин Хидзирикава. Нам просто не хотелось применять слишком жестких мер, но если так… Мы немедленно вызовем полицию.- Хорошо, я не буду играть, - согласился Рэн, солнечно улыбаясь, - если вы, господин Хидзирикава, соизволите уделить мне несколько минут.С совершенно непроницаемым лицом Масато вышел к нему на улицу.- И зачем я вам понадобился, господин Дзигундзи? Это не могло подождать до завтра?- Не могло.
- Так в чем дело? Что вам нужно?- Ты, - все так же коротко и уверенно сообщил Рэн.- Довольно. Мне надоели твои игры.- Вот как… надоели мои игры? – с этими словами золотоволосый попытался притянуть его к себе и поцеловать.Воплощению стремительного порыва помешал оказавшийся между ними саксофон. Хидзирикава уклонился от жаркого лобзания, уперся руками в грудь Рэна и постарался вырваться. Золотоволосый отбил одну из его рук и снова ринулся перед…- Господа! Господа! – вмешались охранники. – Господа! Прекратите!- Что ты себе позволяешь? – зло зашипел Масато, продолжая отталкивать настойчивое светило.- Ты же сам захотел выяснить все прямо здесь. Прилюдно, - Дзигундзи немного отступил, чтобы не давать охранникам повода разнимать их.- Ничего я не хотел. Я вообще считаю, что нам не о чем разговаривать. Все и так ясно.- А мне ничего не ясно. Объясни мне. В чем ты меня обвиняешь? Чем я мог заслужить оказаться трижды брошенным, трижды преданным?- Говори тише, - Хидзирикава бросил настороженный взгляд на невольных свидетелей, они, разумеется, делали вид, что не обращают на них внимания, но он был уверен, что это не так. – Я понимаю, что ты публичный человек и подобные скандалы тебе, возможно, на руку, но мне они совершенно не нужны.- Если ты так опасаешься огласки, - улыбнулся Рэн, - тогда давай поднимемся к тебе.- Это плохая идея, - мрачно заявил Масато, прекрасно понимая, чем все это может закончиться. – Лучше пойдем в какой-нибудь ресторан…- О, да! И именно там нас все увидят и услышат! Ты так хочешь все это преподнести общественности?- Я вообще хочу, чтобы этого разговора не было.
- Довольно сбегать, лгать, прятаться и молчать. Давай уже, наконец, поговорим. Честно и открыто.- Честно и открыто? – голубоглазый с сомнением посмотрел на свое светило.- Давай все выясним до конца.- Разве есть что выяснять? – продолжал упорствовать Хидзирикава.- Есть. Я уверен, что есть. Иначе бы ты сейчас сюда не вышел.- Я не хотел, чтобы тебя забрали в полицию, - парировал Хидзирикава. – Вряд ли история о том, что тебе задержали и оштрафовали за нарушение общественного порядка, украсила бы твою публичную биографию.
- Вот и давай оставим эту публичность и поговорим спокойно. Наедине. Иначе я снова возьмусь за саксофон, - усмехнулся Рэн.- Нет, - Масато вцепился в его руку, огонь страсти, наконец, пробился через равнодушный холод голубых очей.- Тогда приглашай меня к себе.
С ужасом Хидзирикава понял, что ничего иного ему и не остается…Он открыл дверь в номер и пропустил своего гостя вперед.- Я даже не буду предлагать тебе выпить, потому что полагаю закончить наш разговор быстро, - прямо с порога заявил Хидзирикава.- А жаль, я бы не отказался пропустить стаканчик, - улыбнулся Рэн, показная непримиримость голубоглазого его забавляла.- Прошу тебя, не надо ни комедий, ни трагедий. Скажи то, что так хотел сказать и уходи.- Мне показалось, что это ты должен мне, наконец, что-то сказать.- Я?! Нет. Тебе именно показалось.- Значит, не будем тратить слов, - заявил Дзигундзи, аккуратно укладывая саксофон на кресло.
Масато намеревался недовольно бросить: ?Что ты имеешь в виду??, но светило снова опередило его. Золотоволосый обрушился на него, подобно лавине, увлекая по ходу своего движения и подминая по себя. Гневный возглас возмущения так и не успел сорваться с губ, потому что их накрыл страстный поцелуй. Руки сразу устремились к чувственной плоти, чтобы ощутить каждый прекрасный миг ее пробуждения. Голубоглазый не желал сдаваться. Он вырывал уста, размыкал объятья, отбивал руки. Неукротимо золотоволосый продолжал нести его в своем страстном потоке, пока спина опять не встретила преграду, на этот раз стену. Дзигундзи вжал свою добычу в, так удачно оказавшееся на их пути, препятствие и неистово заметался ласками по вожделенному телу. Пуговицы срывались. Ткани распахивались. Ладони встретились с подрагивающей обнаженностью. Они оба тяжело дышали и прожигали друг друга взглядами, полными надрывного биения страстей. Бойцы вожделения рвались наружу, стремились в атаку.
Масато продолжал попытки увернуться от дурманящих разум лобзаний. Губы все еще бессмысленно шептали: ?Хватит! Довольно! Прекрати!?. Его не слушали. Молния брюк расстегнута. Горячая упругость выпущена на волю. Пальцы тут же умело заскользили по извилистому пути наслаждений. Напряжение налило плоть еще сильнее.