Часть четвертая - Отчаяние (1/1)
Пятнадцать лет.
Мари ненавидела свой день рождения, не желала никого видеть, ей не хотелось жить.
Похороны девушка не пропустила - она стояла с каменным лицом, как мраморная статуя, находившаяся несколько веков на одном месте и видевшая немало событий, ничуть не потревоживших ее состояния. Она смотрела и не видела, она слышала и не слушала, она находилась рядом и отсутствовала. Лишь мысли Мари были неизменны.Она решилась. Сквозь слезы, боль и чувство вины. Она решилась предъявить счета самой Жизни и ждала только удачного момента. И он настал.Она встала ранним утром и, глядя в окно, мысленно попрощалась с уезжающими родителями. Мари делала все автоматически, бездумно, потому что боялась самой мысли о смерти. Она обогнула дом, который стал клеткой в последнее время, прошлась по серым холодным улочкам, лишенным солнца, потопталась у дома единственной настоящей подруги. Она открывала руку, чтобы отпустить, и закрывала другой, чтобы удержать.
Вернувшись домой, Мари первым делом вытащила из стола в кабинете Ферра бутылку Реми Мартин, которую преподнес тому хороший знакомый, спустилась обратно на кухню и вытащила из аптечки блистер аспирина; задумчиво покрутила в руках баночку с таблетками для диабетиков, понижающих сахар в крови. Чьи они? Бабушкины? Мари открутила крышку и отсыпала немного, а после закрутила и вернула обратно в коробку. Она постояла пару минут, слушая тихое тиканье часов в гостиной, и неуверенно поднялась в спальню родителей: Роан уже неделю как принимала снотворное, спасающее ее от самобичевания и тяжелых дум. И меня оно спасет, - подумала Мари, дополнив горку таблеток. Она выдавила аспирин, налила в стакан коньяка и поморщилась от неприятного ей запаха. Один раз можно и потерпеть, - решила девушка и вздохнула.
Мари уселась в кресло и закуталась в плед, поставив рядом стакан и тарелку. Она смутно сознавала, что происходит, даже не пыталась о чем-то думать, только смотрела, как усиливается за окном дождь и превращается в ливень, стуча в окна и дверь. Он просит пустить меня в дом, а я пущу его в сердце, - бредила наяву девушка, захватывая рукой лекарства и отправляя их в рот. Мари сделала большой глоток алкоголя и закашлялась, но страх снова поднялся из глубин, заставляя ее съесть все и выпить до дна. Ей уже было плохо - судорожно разливалось по телу тепло, от вкуса во рту тошнило, язык онемел, а в голове стучал набат. Кровь прилила к лицу и стало невыносимо жарко. Она откинула край пледа и почувствовала, как глаза закрываются и мысли проваливаются в пустоту. Мари все еще пыталась думать и последним здравым отблеском было - за что я плачУ?..Мари очнулась в больнице под тихий шепот мужчины в белом халате и всхлипы Роан, обнятой супругом.
- В ее желудке таблеток мы не нашли. Скорее всего, она выпила только алкоголя и заснула от принятой дозы - ребенок, все-таки. Вы не волнуйтесь, с ней не произошло ничего страшного... - он говорил с мягкой официальностью, присущей приятным людям.
Она не поняла сначала, почему там находится, и попытки вспомнить были слабыми, немощными. Что-то было. Девушка считала себя виновной в смерти бабушки, попыталась расстаться с жизнью, выпила эту дрянь и... Было что-то еще, чего она не могла понять, что-то неуловимое, но... это было! Она задышала чаще и прибор рядом запикал, обращая на себя внимание находящихся неподалеку людей. Мари быстро закрыла глаза, притворяясь спящей.Что потом? После выписки девушка сказала родителям, что ей было очень плохо, а обратиться не к кому, потому-то она напилась. А среди таблеток она искала средство от головных болей, но не нашла. Роан все равно позвонила психологу и записалась на прием, чему Мари была несказанно рада. Она ненавидела психологов за их некую прозорливость, за лжепонимание, за помощь, которую они на самом деле не оказывают. За то, что они могут вытащить из нее что-нибудь, за дурацкие вопросы - за многое, чего сложно объяснить. И вот, в четверг, она сидит в приемной с Роан и старательно выдумывает ответы на вопросы, которые, как ей кажется, зададут. В назначенное время их приглашают войти в кабинет и расположиться на мягких диванах. Свет там неяркий, какой-то легкий, но Мари везде видит подвох, нечто враждебное. Женщина чуть младше Роан начинает что-то говорить, спрашивать, но девушка молчит, не желая лишний раз даже двинуться. Она чувствует себя неудобно, неприятно, уязвимо. Женщина, чье имя Мари пропустила мимо ушей, бессмысленно пыталась достучаться до пациентки, расспрашивала о произошедшем недавно инциденте. Девушка была далеко отсюда.На следующей неделе Мари пошла в школу - уверила домочадцев в этом, а сама поехала на окраину с заброшенными недостройками. Она была уверена в своих действиях настолько, что и рука не дрогнет, как в прошлый раз. А еще она врала себе, что не понимает, почему ничего не подействовало.
Выбор пал на самую высокую постройку - вернее, на ее угол. Она поднималась по этажам, обходя кучи хлама и строительного мусора, переступая через разбитые стекла и бутылки. Девушка подошла к краю и взглянула вниз - пять этажей, не больше, но и их будет достаточно. Она осмотрела асфальт и отошла собирать бутылки. С ними в руках возвращалась и следила, как они падают и разбиваются. На губах ее была усмешка с примесью горечи.
К полудню она скинула еще и камней, которые смогла притащить. Осталось сделать шаг. Мари стянула с себя куртку, почти пустой рюкзак и швырнула их в кусты легким движением руки. Тотчас холодный ветер пробрался под одежду и схватился за кожу. Девушка разбежалась и прыгнула.
Распростертое и бездыханное тело лежало внизу, рядом с серыми бетонными ступеньками, кровь от него растеклась грязной лужицей. Страшно подумать, что стало, но еще страшней было бы увидеть, что лужа яркой жидкости будто возвращается обратно, как в перемотке, не оставляя и следа после себя. Кажется, даже ветер затих, переставая срывать листья и разводить беспорядки вокруг. Указательный палец девушки дернулся и задрожал, царапины на нем затянулись, оставив лишь тонкие полоски после себя, отличающиеся на пару тонов. Мари будто кто-то перевернул на спину и стали видны отвратительные раны, торчащие из кожи осколки; просвечивали ссадины. В считанные мгновения раны на лице начали уменьшаться, а осколки вылетали из них с завидной скоростью. Окажись сейчас тут посторонний, ему бы совершенно непоздоровилось.
Одежда осталась прежней, не годной ни на что, кроме мусорного ведра, но кожа стала ровной, появилось размеренное дыхание и зрачки снова начали блуждать под веками. На щеках выступил здоровый румянец, хоть на улице и было не больше десяти градусов. Мари потеряла шестую жизнь.