11. Домой (1/1)

Уилсон его избегает, очень впечатляюще для парня, живущего на его диване, используя такую продвинутую тактику, как подъем и выход из квартиры до восьми. Он точно знает, что то, что их личное пространство постепенно нарушается, куда-то ведет, но, похоже, считает, что продолжать это, когда это касается Хауса, идея плохая, поэтому резко ударяет по тормозам и, следуя привычному инстинкту, бежит спать с ближайшей нуждающийся женщиной. И Хаус бы обиделся, если бы это не имело смысла.К счастью, он такой же чрезвычайно эгоистичный и слишком охотно выливает бензин на те немногие стабильные вещи, которые случаются у него в жизни, желая ненадолго согреться, и это только доказывает, что быть Уилсоном — полный отстой.Хаус врывается в кафетерий, когда все еще должен быть в клинике, избегая работу, и, несомненно, сразу находит там Уилсона с медсестрой. Которая может и не быть медсестрой, на самом деле, но она знойная, и в ее глазах этот уязвимый взгляд женщины в напряжении, и это все, что Уилсону нужно, чтобы начать вылавливать себе место на ночь.Но Хаус пришел подготовленным для этого.— Джимми! — он приближается к столу, широко улыбаясь, и кладет руку на его плечо. — Ты оставил свои часы дома, — сам оставил, другой их украл — различий почти нет. — Он забыл бы свою голову, если бы я ему не напоминал, — нежно говорит он медсестре, небрежно перемещая руку, обвивая плечи Уилсона и сжимая их. — Мне тебя не хватало за завтраком этим утром. Тебе следовало разбудить меня до того, как ты ушел.Медсестра извиняется и встает, надеясь пожаловаться каждому, что все хорошие парни геи. Уилсон выглядит подавленным, когда Хаус садится на ее место и берется за его картошку.— Хаус, что ты делаешь?— Спасаю тебя от самого себя, — отвечает тот.— Правда? Потому что это выглядит так, будто ты меня саботируешь.— Все дело в тебе, я спасаю тебя от разговоров, — если бы Хаус дал ему сегодня вечером пойти домой к той женщине, тот, вероятно, женился бы на ней ко вторнику.Несколько мгновений они едят в непривычной тишине. Уилсон даже не пытается защищать свою картошку. Наконец он вздыхает.— Хаус... я не могу оставаться на твоем диване вечно, — произносит он почти мягко.— Ладно, — отвечает тот, глядя на стол.У Уилсона тот озабоченный взгляд, который он делает, пытаясь понять, испытывает ли Хаус эмоции, и чувствует, что обязан объяснить.— Хорошо, признаю. Это моя спина, ладно? Она убивает меня. Я не могу падать на твой диван каждый вечер, как будто я снова в колледже, — он явно надеется, что Хаус начнет издеваться над ним, но тот молчит. Уилсон снова вздыхает, трет свой затылок и продолжает: — Наверное, мне стоит взять комнату в отеле.Теперь Хаус переводит взгляд на него.— Ты можешь вернуться в кровать, — предлагает он.Они сидят в тишине среди окружающих звуков кафетерия. Он не уверен, что именно Уилсон может сейчас прочитать на его лице. Не уверен, что сам может прочитать на чужом.— Ты бы уступил свою кровать ради меня? — скептически спрашивает Уилсон, возвращая их разговор обратно в их привычный ненапряжный тон. Это выход, или предложение мира, или... он не уверен, чем это еще может быть.Но это что-то, поэтому Хаус должен изобразить это возмущенный вздох.— Я потрясен, ужасно потрясен, что ты обвиняешь меня в том, что я заманиваю тебя в свою кровать под ложным предлогом.— О, конечно, — отвечает тот и качает для себя головой. — Как я вообще мог сомневаться?Все уклоняются от того, что сказали. То, о какой именно правде они говорят, распознать труднее. И даже если они имеют ввиду одно и то же, это все равно не лучшая идея.Но он знает, что Уилсон возвращается домой.