Часть 14 (1/2)

Грань была незаметной, смазанной, возможно ее вообще нельзя было бы разглядеть, но она была несомненно значительной, прошедшей через каждого.Сейширо, уже не подсчитывающий убытки предприятия, как в бреду проворачивающий подготовку к освобождению сирот и ни с кем не делящийся планами на Антиниколя. Мотоми, захлопнувший доступ к своему состраданию, сосредоточившийся на своей постоянно встревоженной семье. Эмма, постаревшая, так же замкнувшаяся в мрачных мыслях, едва рука, а точнее ее остаток, зажил и позволил отдохнуть от лихорадки. Гуидо тоже вынашивал свои планы, изредка пересекаясь с суровым солдатом Куроки, передававшим информацию некому Кацуро. Акира, тяжело перемалывающий ненависть и любовь в жерновах нежной, но озлобившейся от жестокости души. Кейске, бьющийся раненой птицей о клетку молчания, неожиданной закрытости друга, и в сердце недоумевающий его долгим пристальным взглядам - презрительным и выжидающим.

Кау не знал, где прошла эта черта, разделившая людей на то, какими они были и какими стали, или же это были все те же люди, но проявившие неизвестные стороны своей сущности. Но несомненно всё и все изменились, Кау чувствовал это, хотя видел всех людей издалека, украдкой и очень, очень редко; ему казалось, что он может прочитать все чувства по одному прикосновению к человеку, тону его голоса или даже почувствовав его запах. Вообще после всей череды этих омерзительных экспериментов - пересаживанию желез собаки, сожительству с животным в палате с мягкими стенами, приучению к ориентации по органам слуха и обоняния, тактильным ощущениям, и в наименьшей степени - зрительным, он справедливо мог приписать себе некоторые нечеловеческие способности.Кау уже устал бояться, и сердце, сберегая себя, кануло в бесчувствие. Но после известия, что Сейширо распускает детей, в нем все равно всколыхнулась надежда, перехватывая дыхание, и он боялся ее потерять, сглазить глупостью, и тоже молчал, пряча взволнованный взгляд от Гуидо.Теперь мальчик находился у него круглосуточно.Хотя блондин часто жаловался на нехватку времени, каждый день он находил несколько часов на получение удовольствия посредством беленького, юного, не успевшего сформироваться тела Кау. И если бы Кау позволил себе задуматься, он бы испугался собственной реакции на ласки мужчины.Но думать было нельзя: мысли вели к безнадежности, хаосу и собственным желаниям, а все это было под запретом у Гуидо. Ведь, по его уверенным и расточающим самодовольство словам их ждало светлое совместное будущее, упорядоченный прибыльный бизнес и экстаз от пребывания в отношениях хозяина и его пета. Однако чем больше Кау не думал, тем ужаснее проявлялось в нем его бессознательное, или же что-то такое, чему он не мог дать объяснения: тело отзывалось на умелые пальцы и язык мужчины уже совсем не так неохотно, как прежде. Кау пока не признавался себе, но даже пытки под бесконтрольно жаждущим взглядом мучителя стали для него привычной прелюдией к достижению кайфа. Извращенность этого достижения прежде отвратила бы его от себя, но он уже почти позабыл, каким был до этой черты… Надежда на свободу помогла ему вспомнить.

- Куроки мастер своего дела. Да, эта преданность подполковнику… Вышел сухим из воды, хотя нарочно опоздал, когда 141-а попытался прострелить голову главному. И Сейширо не заметил, Сейширо лишь узнал, что Куроки гнался за возможным убийцей, устраняя препятствия. А ведь еще вырубил Накамуру… И теперь в доверенных у обоих военных! И та, и другая сторона в нем не чают души! А на вид такой солдафон… Не устаю восхищаться!Кау осторожно сглотнул, слушая вдохновленного улыбающегося Гуидо, который был в лучшем настроении и, сидя на диване, пока Кау лежал на покрытом персидским ковром полу, снова разъяснял ему что-то про человека с шрамом через лицо.

- Всегда хорошо подстраховаться, всегда хорошо иметь в рукаве хотя бы шестерку… - лукаво ухмыльнулся блондин мальчишке, как будто тот хорошо разбирался в том, о чем идет речь, а потом внимательно на него посмотрел. - Ну, а ты, мой маленький, скрываешь от меня что-нибудь? Работаешь на два фронта?Кау пробрал холодный пот от померещившейся ему медлительности, с которой были произнесены слова.- Нет. Я думаю только о вас, господин, - видя, что в довольно спокойном выражении лица хозяина ничего не меняется, он поспешно добавил для большей убедительности. - Думаю о том, как всегда буду с вами.Гуидо чуть похлопал себя по коленям, и Кау, исполняя команду, послушно и скромно сел на них боком, придерживая шелковый, в ручной вышивке халат, чтобы тот не распахнулся.- Не так, мой хороший… - мужчина повелительным движением руки заставил питомца сесть к нему лицом, перекинув одну ногу перед собой. Кау бросил взгляд вниз и, покраснев, увидел, что блестящие створки светло-розового халата соскользнули с его раздвинутых голых ног.- Пошире, мой мальчик…Глядя на жадные хищные глаза, из которых сочилась извращенная похоть, Кау вдруг ощутил невыносимую тоску по прямому, честному, смелому взгляду Акиры. «Чистоты, я хочу чистоты…». Слезы заполонили глаза, а чужая рука в привычной кожаной перчатке опустилась между ног.- Гуидо-сан, - подавляя чувства и будто вне своего тела, с расстановкой проговорил Кау. - Это правда, что Сейширо отпустит подопытных?- Чистейшая. Он полный профан, - блондин обхватил мальчишку свободной рукой за пояс и подвинул ближе, на самый конец своих бедер. - Ты сегодня какой-то вялый…- А вы отпустите меня?Сперва Гуидо будто не расслышал вопроса. Потом его глаза широко распахнулись, и он посмотрел на Кау со странным непониманием, с трудом проступившим через забытье желания.

- Сбежать во второй раз? Это ты захотел? - медленно произнес итальянец, будто не веря в собственные слова. А потом он вдруг обиженно сдвинул брови, и возле губ обозначились кривые складки ревнивой ярости. - Я никуда тебя не отпущу. Мы уже расставались один раз, к чему это привело!? Ничего не бывает во второй раз. Никогда. Теперь ты полностью, навсегда мой.- Я знаю… я всегда знал… - едва слышно ответил Кау и почувствовал, как его губы задрожали и по чистым нежным щекам покатились холодные слезы.

Надежда умерла.

- Ты еще и решил плакать? - прошипел Гуидо, недоуменный и взбешенный. - Со мной ты должен закатывать глаза от наслаждения, раз за разом, еще и еще, через стоны!Сделав глубокий шумный вздох для успокоения, Гуидо помедлил несколько секунд. Но убедившись, что все его возбуждение спало, а вид плачущего тощего полуголого ребенка просто выводит его из себя, он с остервенением встал, сбрасывая с себя жалкого мальчишку на диван.Запустил руку в свои волосы и недовольно, как повторяемый раз за разом урок, громко произнес:- Душа не нужна. Я научил тебя наслаждаться плотью, и я должен видеть подтверждение этого в твоих глазах. И если я этого не вижу…

В этот момент в закрытую дверь кто-то беспардонно забарабанил, и Гуидо с досадой на лице подошел ее открыть. Едва замок щелкнул, в комнату завалился так же чем-то недовольный Гунджи, но заметив полуобнаженного Кау на полу, он немного повеселел.- Через десять минут сбор во дворе, подполковник будет вещать, - он облизнулся, не отрывая блестящих глаз от бледного, застывшего фарфоровой куклой мальчика.

- Даже не мечтай, недоумок, - поморщился итальянец и повел телохранителя за собой из кабинета.Кау без всякого выражения посмотрел вслед обоим. С безразличием понял, что его в очередной раз заперли. Опустил взгляд. Безвольные руки, внутренние стороны запястий. Тонкие синеватые вены бежали под белой кожей, хрупкие, близкие...

Кау осознал последнее возможное свое желание.

Смерть.- И о чем же ты хочешь им объявить? - поинтересовалась Эмма, следуя за торопливо идущим на плац братом, испепеляя взглядом его затылок. Тот ослабил ворот нетерпеливым движением пальцев и, с раздражением сглотнув, промолчал. По его виску стекла капля пота, но Эмма ее не увидела.

«Ну конечно, я узнаю в числе всех» - сердито подумала она, по привычке коснувшись обрубка руки. Рукав отвратительно свисал, колыхаясь на ходу, ей хотелось его оторвать.«Это все ваш эксперимент, ваш с Гуидо! Почему расплачиваются все, кроме вас!?» - ее губы скривились, она вспомнила адскую боль, безжалостно причиненную ей Николем. «Хоть бы ты когда-нибудь испытал это, Сейширо. Вечно недовольный собой ребенок, выросший садистом. Считал себя бездарностью, и оказался прав».- Надеюсь, хоть раз в жизни ты принял правильное решение, - она грубо обогнала его у самого выхода на воздух и повернула налево, к месту, где столпились прочие жители лагеря, а Судзуки прошел к возвышению, небольшой сцене в самом начале плаца, откуда можно было увидеть всех и быть ими услышанным.В этот день зима стала серой в тон бетону, из которого были выстроены возвышающиеся по периметру шершавые стены; холодное небо распростерлось уныло бесцветным, вытоптанный снег под ногами - раздражающе белым. Сейширо, поднявшись на возвышение, дополнил своей черной военной формой безрадостный бетонно-железный пейзаж с бледными зимними пятнами. И когда дети воочию узрели будто высеченного из камня, строгого и жестокого подполковника, их сладкое ожидание вот-вот готовой обрушиться счастьем свободы сменилось выматывающим нервы тревожным сомнением.

- Думаешь, он все-таки отпустит нас? - мальчик впереди Акиры резко заговорил с другом, часто постукивая пальцами по локтю. Друг напряженно насупился:- Ну, ведь нет дыма без огня. Почему тогда все об этом говорили?- Потому что идиоты? - мрачно и услужливо подсказал Акира, не отрывая ненавидящего взгляда от фигуры военного. Кейске с тревогой взглянул на друга, но сказать что-либо не решился, как это теперь с ним часто случалось.

Думать, что дьявол во плоти вдруг возьмет и совершит акт милосердия, было, по меньшей мере, глупо, хотя Кейске в это все равно верил. Но с Кейске все вообще было сложно, а Акира полагался на свой рассудок - и все-таки сердце заныло, ускоряя ритм, когда он из последних рядов услышал чеканные шаги военного, поднимающегося на платформу, в наступившей гробовой тишине.

Остановившись, молодой мужчина обвел взволнованную жадную толпу странным, неопределенным взглядом, остановил на мгновение свой взгляд на Кейске, но тут же скользнул дальше, и только достигнув самого дальнего края толпы, где стояли Мотоми и Эмма, он заговорил:- Должно быть, вы, крысы, обо всем уже знаете, - он сделал паузу, наблюдая за расползающейся по подросткам неопределенной тревогой. - Больше вы не нужны. Вы - подопытные твари, которых можно было бы убить за ненадобностью, но мне это не нужно. Поэтому через неделю, в следующий понедельник вам сотрут память и отправят в разные города в разные семьи. О таком вы и мечтать не могли. Безопасность, усыновление и никакого воспоминания об этом проекте. Даю слово, что каждого ждет новая жизнь, и со старой вы никак не пересечетесь, - снова пауза, дающая время на осмысление информации. И когда по толпе прошла тень потаенной, еще скрываемой, но готовой вот-вот разразиться облегчением, радостью, он продолжил. - Освободятся номера: МК-91, МК-92…Раскрыв какую-то бумагу, Сейширо начал перечислять номера, часто пропуская цифры, но эти числовые значения принадлежали либо мертвым, как Тойя, либо пропавшим, как Юки. С каждым номером все всё больше убеждались, что Судзуки называет каждого, оставшегося в живых, но Акира не был способен проникнуться всеобщим нарастающим воодушевлением: он только пытался не сойти с ума от накалившего его до предела напряженного ожидания, слишком обострившегося слуха, ловящего каждую интонацию ненавистного голоса. Кейске так же ждал номера друга, закусив губу, даже не задумываясь о своем собственном. Взгляд Сейширо, который Кейске поймал на себе, почему-то дал понять, что он будет свободен.- НК-140, НК-141б, НК-143а, НК-143б…Кейске вздрогнул, услышав себя сразу после сто сорокового, и тут же бросил испуганный взгляд на Акиру. Тот был страшно бледен, кулак до дрожи сжимал куртку на худой груди. «Почему он его не назвал? Почему он его не назвал, Господи?» - Кейске быстро перевел дыхание, ожидая услышать номер Антиниколя хотя бы в конце.Список закончился, военный замолчал и не собирался ничего добавлять.Но будто в ожидании чего-то, он не спешил уходить с платформы.Подростки все заволновались, заговорили, делясь своим восторгом, ведь каждый услышал себя, и среди всего этого праздника свободы и счастья Акира еще более остро почувствовал, как он дрожит в одиночестве от не разрешившегося ужасающего напряжения.- А я? - выкрикнул он подполковнику, впившись в него выжидающим взглядом.Кейске задержал дыхание. Все вокруг вдруг замолчали, озадаченно глядя то на задавшего вопрос, то на того, кто должен был предоставить ответ. И последний вдруг едва заметно криво улыбнулся, но тут же вернул себе строгое выражение лица.- Ты останешься здесь.- Что? Почему? - сразу глухо, недоверчиво и непонимающе послышалось со всех сторон, и Кейске среди шепота и глупых вопросов с ужасом понял, что его вера не оправдалась. Но Акира, вдруг не желая отказываться от надежды, хотя он и твердил себе, что у него ее нет, гневно выкрикнул:- Что это значит?Сейширо будто ждал этого, и отчеканил заготовленную, мертвую фразу:- Ты останешься здесь, Антиниколь. А это значит, что для тебя одного этот эксперимент не закончится, а продолжится на более высоком уровне, - его губы снова скривились. - Хотя, если судить по строению здания, он продолжится на уровне более низком…Едва договорив это, Сейширо сдвинулся с места и стал быстро спускаться с платформы, пропадая из зоны видимости для задних рядов.По толпе прокатился смешанный гул непонимания, который совсем скоро сменился равнодушием и почти злорадным осознанием собственного везения, но сперва все настороженные взоры обратились к единственному неосвобожденному в эксперименте. Кейске был среди них, смотрящий на потрясенного Акиру, и не находящий слов, которые могли бы как-то помочь. С разрывающимся сердцем он тут же оглянулся на едва различимую за подростками фигуру удаляющегося подполковника, стремительно шагнул в его сторону, но все же еще раз посмотрел на друга. Тот стоял с натянутым, уже ничего не выражающим лицом, в широко раскрытых пустых глазах не было слез или даже отголоска боли.- Акира… - бессильно прошептал Кейске.

Тот даже не взглянул на него. Резко развернулся и пошел прочь, расталкивая толпу, провожающую его десятками глаз.Кейске закусил губу, проклиная себя за беспомощность, и бросился догонять Сейширо.

Но эта попытка добраться до Судзуки, как и все прежние, провалилась. Подполковник успел скрыться в коридоре, а Кейске остановили рослые солдаты-телохранители, выполняющие приказ «Никого не подпускать». Как вчера, позавчера, как в любой день. Кейске не мог подобраться к тому, кто так легко распоряжался их жизнями. Приходилось с пустыми руками возвращаться к Акире, который и не подозревал об этих безнадежных попытках штурма цитадели хладнокровия подполковника. А если даже подозревал, легче не становилось.Кейске чувствовал вину. Но не ту, что приписывал ему Акира, а вину здорового человека, наблюдающего за умирающим. Поэтому ему все тяжелее было заводить с ним разговор, все чаще он останавливался на полуслове, все же решившись говорить, виновато отводил глаза и извинялся под острым, слишком прямым взглядом Акиры, который пронзал его насквозь и с презрением говорил: «Давай, попытайся меня обмануть».

И все-таки Кейске пытался отвлечь его все это время, обсуждал их возможное будущее: как они выберутся из этой тюрьмы и заживут, счастливо и ни о чем не жалея. Никто им не нужен, они смогут сами заработать себе на хлеб - они будут трудиться в поте лица, а потом смотреть в их съемной квартире кино на дешевом компьютере, завалившись попкорном и пивом. Акира еще рассмеялся, узнав, что Кейске его ни разу не пробовал, и зарекся напоить его как полагается, в самую стельку. В честь знаменательного начала самостоятельной жизни. Их жизни.А теперь оказалось, что эта жизнь будет принадлежать одному Кейске. А Акира один, за сотни километров от счастья, под толщей бетона, в тьме с прожилками синего света будет изнывать от вонзившихся в него игл-кровопийц, призванных медленно выкачивать из него жизнь и возвращать в вены смерть.

Кейске содрогнулся, обхватив себя руками будто от колючего холода, и помчался обратно за уходящей толпой. «Что теперь будет, Акира?».Они молчали весь оставшийся день, а вечером каждый лег на своей кровати. Кейске ждал чего-то, чувствовал, что это лишь затишье перед бурей, что заявление Сейширо стало последней каплей в чаше терпения несчастного парня, и теперь он должен был разразиться… хоть чем-то, хоть каким-то чувством. Но он молчал, не смотрел на друга, на его лице застыла каменная маска. Только изредка Кейске мог заметить передернувшийся уголок его губ, как хвостик какой-то омерзительной мысли.Спустя час после отбоя, посреди неестественной тишины, нарушаемой только сухим дыханием Кейске, который не мог уснуть и продолжал смотреть в спину отвернувшегося к стене Акиры, тот понял, что больше не вытерпит ни единого этого вздоха. Он резко встал, обулся и быстро подошел к решетке. Его бил озноб.- Эй, вы! Охрана! - он стоял и продолжал раздраженно звать человека в форме, задремавшего на стуле в углу. В соседних камерах зашевелились разбуженные.- Что ты делаешь… - Кейске привстал на локте, недоуменно глядя на друга.Акиру передернуло от звука этого голоса.- Какого черта тебе надо? - охранник возвышался перед ним, отбрасывая густую тень.- Я Антиниколь. Сообщите этим ублюдкам - Такуми, Мотоми, плевать кому, что я буду ночевать не здесь, а там, где мне полагается. Внизу, уровнем ниже. Отведите меня туда.- Акира, ты что! - Кейске с испугом вскочил с кровати.Охранник лениво почесал лоб:- Знаешь что, салажонок…- Хотите разговаривать с Сейширо? - вдруг процедил сквозь зубы Акира, сощурив глаза.Тон был таким уверенным, что мужчина нахмурился и лучше присмотрелся к подопытному.Потом достал рацию и сказал в нее пару слов.- Аки, ты с ума сошел… - Кейске быстро подошел к нему, позабыв о своей недавней неловкости. - Это же глупо…- Глупо - слушать тебя, - скривившись, прошептал парень. Все его тело сотрясала крупная дрожь.Щелкнул замок, решетка открылась.- Пошли, 141ый. Теперь ты и правда будешь ночевать там.На второй день они встретились лишь после обеда, когда всех повели в душевую. Акира шел позади всех, а те, кому доводилось сталкиваться с ним, тут же спешили снова влиться в говорливую массу освобожденных счастливцев. Каждый избегал взгляда угрюмого, тяжело дышащего сутулого парня, с загнанным выражением лица, и только Кейске, едва заметив его в противоположном конце толпы, тут же бросился к нему, стремительно пробираясь через нерасторопных, медлительных подростков.

- Что ты творишь! - обвиняюще, с горечью воскликнул он, схватив его за ворот футболки. - Зачем ты ушел, объясни мне, зачем!Все вокруг покосились на них.