Часть восьмая. (1/1)
- Чтоб тебя кони драли….Мэтт морщится. Каждое движение отзывается постыдной болью в удивительно потайном месте. Ни одна баба так свою девственность не хранит, как мужики свой зад. Быть проткнутым мало удовольствия. Драммер пытается представить, как это было у Эксла и Даффа, но любая картинка такого содержания в голове снова вызывает жжение в заднем проходе и тошноту. Сорум краснеет, хотя стыдиться не перед кем. Конечно, может, только перед самим собой.
Мужчина медленно поднимается с треклятого дивана, стараясь вредить себе как можно меньше. Разлитый Даффом виски на ковре засох, оставив лишь уродливый рисунок непонятного грязно - жёлтого цвета.Мэтт быстро отворачивается. Воспоминания о прошедшей ночи снова врезаются в память своими тупыми и ржавыми ножами. Отвратительно чувствовать себя шлюхой рокера.
Мэтт знает, что на бёдрах остались синяки, что там запеклась сперма басиста. И снова живот сводит судорогой, поэтому Сорум летит в туалет и сгибается над унитазом, но ничего, кроме простых позывов, не получается. Драммер с отвращением смиряется с мыслью, что тошнота была бы лучше.
- Это из-за того, что ты ничего не ел.Мэтт вздрагивает, но не поднимает головы, продолжая прижиматься с закрытыми глазами к холодномуфаянсу.- Слушай… Просто съебись.- Грубо.Басист опускается рядом и протягивает коллеге баночного пива. Мэтт отталкивает его руку и отворачивается, вызывая тихий смешок.- У тебя вид изнасилованного.Драммер нехотя открывает глаза и внимательно смотрит на улыбку на располневшем лице МакКагана. Хотя ведь Дафф почти ничего не ест. И эта полнота отнюдь не здоровая. Мэтт хочет прожечь взглядом этого нахала, но, видимо, его вид сейчас настолько жалок, что Дафф едва сдерживает смех. Это видно по трясущимся губам. Губам, которые вчера же сам целовал.- Ну и?- Что?Кажется, что Даффу похрен. Рухни сейчас метеорит, басист только бы пододвинулся, чтобы ему руку не отдавило. Гитарист же, мать его. Он смотрит куда-то в сторону зеркала, но не в него. Басист и сам знает, что там увидит.- Каково это – разваливаться и чувствовать себя ходячим мертвецом?Драммер желает, чтобы его дерьмовое настроение передалось кому-то ещё. А желательно, чтобы этот кто-то был Дафф. Басист молчит и лишь продолжает улыбаться, словно вспоминает что-то прекрасное из своего детства. Интересно, что это? Как он впервые попал на рок-концерт? Когда решил, что станет басистом? Когда старший брат научил играть на гитаре? А может, когда в тринадцать лет застал своего козла-папашу в постели с соседкой, пока мама вкалывала на работе? Конечно, батя сделал вид, что ничего не происходит – ведь детки такие невинные в столь нежном возрасте. Но именно в тот момент юный Дафф возненавидел этого ублюдка.- Я не планировал дожить до тридцати.Дафф говорит ровно и спокойно. Мэтт даже вздрагивает. Это ещё страшнее.Говорить о смерти, когда она рядом, и её тлетворное дыхание обжигает холодомсветлые пряди.- Почему?О, как это расчудесно. Дружеские откровения двух любовников в обнимку с толчком. Мэтт кривит губы в улыбке. Сил на смех просто нет.Вопрос идиотский. Но Соруму кажется, что лучше хоть что-то сказать, чеммолча смотреть наруки в перчатках. Мэтт знает, что под перчатками бинты. Пальцы басиста слушаются его с трудом.Дафф молча пожимает плечами. А что он должен ответить? «Мои кумиры все давно мертвы»? Конечно, можно бить себя рукой в грудь и кричать о том, что он не боится смерти, но это всё будет полнейшей хуйнёй. Смерти боятся все. Дафф это понял ещё, когда едва не утонул.Мэтт садится рядом и прижимается голой спиной к холодному кафелю.
- Это ненормально.Дафф хмыкает. Ух ты блять, а до этого всё было так повседневно и естественно. А кто, кстати, ставит рамки-ограничители, которые указывают на нормальность?- Чувак, всё, что мы делаем – ненормально. Для нас нет времени и места. Мы – никто.- Иди и скажи свою теорию Экслу.
Дафф молчит и улыбается. Грустно, словно жалея о том, что было и что не вернуть. Рано или поздно случилось какое-нибудь говно. Просто так ничего не обходит стороной.Вот и сейчас не обошлось. Мужчины молчат. Каждый думает о своём. Мэтт буквально десять минут назад материл Даффа на чём свет стоит, но сейчас он испытывал что-то другое. Жалость? Возможно.- Я хочу уйти из группы.Мэтт этого ждал. Воздух был заряжен этим. Эта мысль была так близка и осязаема, что драммеру чудился её шёпот.Ну, как в этих идиотских комедиях по кабельному, когда ангелочек и чёртик сидят на плечах главного героя.- Как это сделал Иззи?Басист даже немного разочарованно морщится как отзубной боли. Нет, он действительно хочет покинуть группу, решение не спонтанное, обдуманное. Но голос Мэтта такой скучающий и равнодушный. Дафф нехотя признаётся перед внутренним «Я», что хотелось бы услышать возмущённо-удивлённые крики «Что?! Почему?! Не уходи! Ты лучший в своём деле! Группа без тебя не сможет!». Все люди самолюбивы и нуждаются в хвальбе или, в крайнем случае, лести.
- Я не буду трусливо прятаться и звонить по телефону ночью.Голос Даффа звучит резче, чем хотелось бы. Но басист всё ещё держит злость на Иззи. Своим уходом он подчеркнул жирной линией, что группа разваливается. Мэтт вздыхает. Спорить не хотелось.Желудок всё ещё сводит неприятной судорогой.- Почему?На основании языка противно горчит, и Сорум морщится.Дафф медленно поднимает руку и смотрит на кисть, затянутую в перчатку. Мэтт молча наблюдает, как пальцы с трудом сгибаются и разгибаются.- Я это делаю во благо группы.О, как высокопатетично. Мэтт понимает, о чём идёт речь. Руки просто не слушаются Даффа.- И что ты будешь делать дальше?Дафф пожимает плечами. Ждать конца, сидя в своём домике на берегу моря и потягивая виски, тем самым ускоряя приход неизбежного? Или, может, носиться по самым лучшим докторам мира, безжалостно тратя все свои деньги? Мужчина не знает. Мэтт тоже. Мэтт, если честно, вообще не понимает, как такое могло произойти. Пьют все, а такая страшная хрень только у МакКагана.И Сорум снова молчит. Слышно, как трещат накалённые лампочки. Наконец, Дафф с трудом поднимается, но, когда встаёт, на его губах снова играет улыбка. Она словно приклеена. Мэтт лишь смотрит.- Ну, будем прощаться?Дафф говорит резво и весело, от чего становится ещё противнее.- Прощальный трах?Драммер не понимает, откуда в нём столько желчи. При мысли о внутренностях тошнота снова подкатывает к горлу, и Мэтт с трудом сглатывает горький ком.- Мудак.Мэтт не обижается, а только лишь протягивает руку. Басист пожимает её, и Сорум чувствует, как слабо сжимаются пальцы.Всё кажется таким наигранным, что ударник ждёт, когда наконец басист не выдержит и засмеётся. Всё кажется таким неправдоподобным. Розыгрыш.- Чао.МакКаган едва не врезается в дверной косяк – так быстро уходит из ванной комнаты. Мэтт хочет подняться и проводить его, но голова словно залита расплавленным свинцом. Скрип, вздох, хлопок. Мэтту кажется, что что-то оборвалось. Что-то висело на слабой прогнившей ниточке, а теперь всё же оборвалось. Тяжёлое, но отпускать не хотелось.Сорум оглядывается и поднимается на ноги. Голова кружится, и мужчине стоит больших усилий, чтобы добраться до кровати. Простыни холодные, но Мэтт с наслаждением улыбается. Впервые за это треклятое утро.