Глава 24. Часть 2 (1/1)

Первое, что чувствуешь, когда тебя кто-то тянет за собой, это осознание свободы. Просто бежать, не оглядываясь, стараясь забыть. И даже когда ветки, словно натянутые струны, которые лопнули, оставляют кровавые порезы на лице, ты продолжаешь смотреть вперед. Страх потерять эту крохотную надежду на свободу навсегда поселяется в твоей душе, не дает почувствовать, заставляя беречь и скрывать. И шаги становятся все шире, а голоса преследователей растворяются в ветре, но ты продолжаешь бежать. Тебе не остановиться. Только когда дыхание сбивается, а ноги начинают заплетаться, в глазах тускнеют краски, и тело безжизненным камнем падает на землю, ты продолжаешь ползти, не позволяя себе остановиться.

— Нельзя, нельзя, — шепчет парень, чувствуя во рту землю, а ногти хватают траву.— Тебе будет больно, — слышится голос спасителя, того, кто вытащил из плена.Но Шиба уже не чувствует ничего, лишь жажду. Сколько он не пил? Сутки, трое — время при пытках течет по-другому. Точнее, оно тянется, слипаясь, а иногда застывая. С особой жестокостью останавливается, словно наслаждаясь зрелищем. А посмотреть есть на что. Человек, что не в состоянии пошевелиться, и его истязатель. Железные кнуты оставляют свои подписи на коже, вонзаясь и прорезая до самых костей. А некоторые, чтобы их точно никогда не забыли, покидают живое полотно вместе с мясом. Но не это самое страшное, а звуки. Они заполняют камеру и от них никуда не деться. Смех охранников, шепот и непонятный гул, точнее вой. И, когда поднимаешь голову и видишь довольные лица, понимаешь, что только ты его слышишь. И возможно, это она и есть, твоя спасительница, твоя убийца. Смерть. Несколько букв, что ставят точку в твоей жизни. После нее ничего нет, лишь бренное тело, которое сожгут за ненадобностью. И некому оплакивать, молить Богов, просто помнить, что ты когда-то существовал. И даже кровь сотрется с этих камней, впитывая новую порцию, только уже другого человека. А кнуты сотрут свои грехи водой, только обязательно соленой.И когда Кайена водружают на спину, он ничего не чувствует. Лишь глаза слепит от яркого солнца, что очень странно, ведь на дворе ночь. Его лучики лезут в лицо, щекочут, вызывая при этом подобие улыбки. Более и не получается, ведь губы разбиты.

— Потерпи немного парень, — говорит все тот же немного грубый голос. — Сдаваться нельзя, пока еще рано.Шиба пытается разглядеть лицо человека, но снова эти лучики солнца мешают. Такого странного и теплого. И, кажется, что до них можно дотянуться рукой, только сил нет даже для этого.

— Я Кайен, — шепчет парень, но его почти не слышно.— Я знаю. Мне рассказывали о тебе, поэтому я пришел.— Кто…ты?— Друг, — говорит мужчина.А дальше Шиба ничего не помнит. Ни как оказался в поселении, ни как его обнаружили и принесли в дом Куросаки Ишинна. Целая неделя стерта, ее не вернуть. И лицотого человека, что спас, тоже исчезло из памяти, превращаясь в расплывчатый образ и требующий вопрос. А был ли он вообще? И только молчание в ответ.

— Ты как?

— Все в порядке, — отвечает Кайен, смотря на рыжеволосую женщину.

На лице мягкая улыбка, а в глазах понимание. Куросаки Масаки была той, что ухаживала за ним, перевязывала раны, готовила еду, будила по утрам. А рядом крутились два мальчугана, которые вечно спорили, но если что, стояли друг за другом горой.

— Мама, меня Хичи обижает, — жалуется рыжеволосый мальчишка, хмурясь.— Ичиго, тише, дяде Кайену нужен покой.Ичиго подходит к Шибе, рассматривая его. А затем, словно что-то поняв, громко кричит:— Хичи сказал, что сделает мне такие же синие пятна, — указывает он на синяки, — если я еще раз поставлю ему подножку.

Кайен лишь усмехается, ерошит рыжую макушку.

— Солнышко, — вдруг произносит он, вспоминая те самые лучи, что щекотали его. — Рыжий.— Ну и что дальше?! А мне нравиться, — тут же хмуриться Ичиго, выбегая из комнаты.— Я сейчас, — говорит Масаки, уходя вслед за сыном.А Шиба будет перебирать в памяти всех рыжеволосых людей, которых знал. Но не один из них так и не займет титул спасителя.