Панорама (1/1)

Никто не понимает, как они сошлись и остаются рядом, плечом к плечу, но факт налицо. Десятый с пятым даже на поле, где у каждого свое место, умудряются выглядеть так, словно только что обсуждали план совместной атаки. Как будто чутьем друг друга находят, без оглядки посылают мячи, наперерез противникам кидаются, точно зная, куда после взглянуть, чтоб пас отдать. В команде есть подобные пары, понимающие друг друга безусловно, но колоритности ?пятидесятки? это не умаляет.Они сумасшедше разные. Сергей это и сам видит, слышит, осознает. Как непредсказуемая литовская погода, иногда под южным ветром доходящая до неевропейской горячности, и глубокие снега в Сибири, которые в глухомани одиноких вершин могут не сходить весь год. И рядом когда стоят, есть чувство, что перемешиваются два ветра или два течения?— теплое и холодное, но оба бурлящие, способные снести любые плотины и перевернуть любые камни. Частенько эти различия ставили в ступор не только всю команду, но и самого Белова, хотя он и справлялся с внезапно налетавшим Паулаускасом без особенных затруднений?— полагался на интуицию даже больше, чем на площадке.Кто бы что ни говорил, раззадоренный, как обжигающий Нот, Модестас?— прекрасный капитан. Если команда лажает, он поперед тренера будет вставлять мозги на место, пересыпая русский литовским и ругаясь так, чтоб затихали все. Если команда теряет настрой после неудачных атак или слишком сильного натиска соперников, Модестас найдет слова, которые заставят встать и пойти, чтобы выиграть?— да, подчас и снова обругает последними словами, но еще ни разу от этого хуже не было. Можно сказать, ему даже удобно быть капитаном. Он, как головной пес в собачьей упряжке, готов принять рычание сокомандников и попытки кусаться, но и сам отвечает сразу, без промедления, так, что другие поджимают хвосты.Бывает, что и смягчается. Редко, правда. Если дела совсем уж плохи, Модестас велит держаться изо всех сил и помнить, что главное?— играть, пока на площадке все не свалятся, и уйти оттуда даже после проигрыша, не опуская голову. Он тогда перед речью в раздевалке всегда тихо вздыхает и прикрывает глаза, легко, так, что даже брови не хмурятся. Это Сергей давно заметил: они рядом всегда сидят, друг на друга оглядываются, много мелочей знают.А иногда перед выходом на площадку Модестас чуть хлопает по плечу Белова, хмыкает и предлагает: давай поднажмем, пусть посмотрят другие, как играть надо. Конечно, Сергей никогда не отказывается. Кивок, дрогнувшие уголки губ?— и пошли.У пятого и десятого и сходства есть, хотя их не сразу видно. До всех долго доходит, что они помногу молчат, например. Да, это с другими Модестас красноречивый, громкий, настырный, несдержанный?— потому что иначе не понимают. Вдвоем им это не нужно. Сергей привык мало говорить, делать сразу, как обдумал, и почему-то разговорчивый Модестас ему отлично подошел как партнер по игре, как товарищ рядом, да даже как друг, наверное. Последнее еще стоило б обдумать,?— такими друзьями, как грузинский дуэт, они не были ни с виду, ни по качеству?— но вывод сам собой напрашивается и без того. Они могут ни словом не переброситься, но и в игре угадать, что сделать для хорошего маневра, и в раздевалке сразу договориться, куда пойдут, и после тренировки идти по парку молча, иногда только глазами сталкиваясь и чуть улыбаясь.Хотя и к многословию Паулаускаса вышло привыкнуть. Нужно было просто понимать, когда слушать вдумчиво, а когда?— как песню, языка которой не понимаешь, чтобы ориентироваться на звучание. Мягко и с открытой улыбкой?— это про Литву, про дом, про семью, частенько повторяясь, но все так же ласково. Это Сергей даже пересказать может, не слушая, ведь в начале запоминал внимательнее всего. Чуть задумчиво, иногда смешливо, но сдержанно?— это у Модестаса про его детские и юношеские приключения. Такое всегда надо слушать острее: интересно, да и ответить чем-то подобным можно. Если раздраженно, чуть рыча, с проскакивающим от эмоций литовским (и языком, и акцентом потяжелее)?— это можно пропускать мимо почти целиком, значит, снова ругается, и будет лучше, если не расслышать, чтоб не копить обиды лишние.Обиды у них редки, правда. Да, Модестас то и дело за языком не следит, хлещет, что плеткой, задевает, рассекая прочную беловскую шкуру терпения, но это всегда ненадолго. Сергей прощает, а Модестас помнит, но делает вид, что все прошло, и ничего не было лишний раз. Он вообще?— Сергей это хорошо знает?— никогда своих косяков не забывает и никогда о них не разговаривает. Обвинить попробуй, так ощерится, обругает, но вины вовек не признает. Что уж поделать, человек такой.Было уже, Белов помнит. Когда со штрафными в матче капитан пролетел фанеркой, ни одного не забил, а потом в ответ на обвинение в проигрыше, хоть и косвенное, своего соотечественника огрызнулся. Сказал, мол, есть тут те, кто не промахивается ни разу?— и глазами на Сергея. Потом собрался за секунду, вылетел за дверь загрохотавшую, поминай как звали. Белов не обиделся, как на его месте сделал бы другой, хотя внутри что-то задели резкие слова. Захотелось показать, что… сложно объяснить тогда было. Но в следующем матче, когда Сергей встал на штрафной, он поймал взгляд Модестаса, бросил мяч?— и промазал. Смотрел молча, ни мускул на лице не дрогнул, и в ответ ему ни слова не было ни тогда, ни после, только в карих глазах Паулаускаса читалось: понял, оценил, тоже не держит обид.С остальными в команде похуже. Если сорвется, то только Белов и остановит, и то под горячую руку может попасть. До того дошло, что остальные ребята стараются формулировать предложения так, чтобы лишний раз не звать капитана по имени, особенно в игре. Потому что другим, не Сергею, он позволяет себя ?Модей? называть с таким скрипом, так редко, с такими взглядами страшными, что предпочитают молчать. А Белову как удобнее, проще, легче, так и зовет. И ему разрешено?— быть может даже в ответ на все другие поблажки, которые подарены Паулаускасу. Мелочь, зато приятно даже.С Модестасом вообще удобнее, проще и легче во всем. Это нельзя не ценить. И нельзя не ценить, что тот тащит Белова на себе, когда совсем колени прихватит?— как раз Сергей чуть ниже, удобно руку на плечи закинуть и ковылять. И не стыдно за себя, нет лишнего раздражения, досады, только когда помогают врач или Модька. Это как будто само собой, привычно. И за слабость не ругают, не смотрят с вопросом: когда ж будет лучше, а можно ли, чтоб без этих падений, чтоб никто не волновался, не тревожился, что без него посреди матча останутся. Врач, вон, смотрит задумчиво, прикидывает, какие лекарства, сколько дней отдыха, нагрузки. Модестас глазами спрашивает, насколько сильно болит, подставлять ли плечо, нести ли лед, когда до комнат добираются. Ни обвинений в болезненности, ни желания, чтоб этого всего больше не было?— слишком они хорошо знают, что не закончится, не пропадет. Но знают, что надо держаться, потому Модестас руку протягивает привычно, а Сергей привычно хватается. Так просто правильно.Пятый и десятый уже давно сыгрались, так что и нового тренера принимают одинаково, переглянувшись, будто пас разыграв, понимая, что и дальше им вместе играть. Чувствуя, как на плечи ложится теплая рука, Сергей кивает в ответ на предложение вечерком вдвоем посидеть и отбивает пять.Просто так правильно.