Глава 12 (2/2)
— Не поняла… — протянула Шонелли, бросая знамя и подходя ближе, — она же требовала, чтобы ты разделся. — Уже нет, полагаю. — Почему? — Вам-то какая разница, генерал? — Я, может, посмотреть хотела, — она широко ухмыльнулась, демонстрируя иголки клыков. — Ладно, давай, говори, зачем пришёл. Шонелли уселась на землю напротив него, скрестив ноги. Рядом с ним возилась Грисса, обрабатывая порез на локте. Лейст всё ещё держался чуть в стороне, но, несомненно, внимательно прислушивался к разговору. Ронин еле различимо вздохнул — уходя из лагеря гвардии, разве мог он предположить, что этот разговор будет проходить в такой обстановке?
— Я уже сказал — я хочу вести переговоры, поскольку…
— Лейст… — перебила Шонелли и повернулась к разведчику, — скажи, правда, он спятил? — бархатный голос лился сладким диким мёдом.
— Шона, имей терпение выслушать собеседника до конца. Наш князь за такие штучки уже укоротил бы тебе язык. — Но его здесь нет. Его здесь нет, он в плену у этих! И ты! Не даёшь мне! Прийти за ним! — она оскалилась хищно и дико, стиснула пальцы на рукоятях клинков и, кажется, с трудом удерживалась от того, чтобы сорваться с места. — Я уже не раз говорил тебе, что так безопаснее для… — Ты только и можешь, что болтать!
— Генерал, выслушайте меня, — вмешался Ронин, хотя не особо надеялся, что его слова уймут разъярённую болотницу. — Мандрейк назвал вас, когда я спросил его, с кем мне говорить, и… — Брось это, — снова перебила она. Похоже, её манера прерывать чужую речь была не истребима даже тем, что болотный князь за такое и правда мог отрезать язык. Или именно ей — не мог? — Выслушайте меня, — повторил Ронин. — Ситуация… — Я сказала, брось! На ?вы? обращаться. Я тут, к счастью, одна. Они б не выдержали, если бы меня было много! — она рассмеялась музыкальным, переливчатым смехом. Чудовище с голосом прекрасной нимфы. И посерьёзнела вдруг: — Рассказывай. У Лейста много странных идей, но привести ко мне генерала лифменов — идея слишком странная,чтобы быть просто придурью. Так что… я слушаю. Она действительно слушала. Не сказать, чтобы терпеливо: склоняла голову то к одному, то к другому плечу, скалила зубы, щурила глаза и выстукивала тонкими жёсткими пальцами резкую дробь на рукоятях своих клинков, — но слушала, больше не прерывая его.
Ронин не стал испытывать её терпение. Да и о чём ему говорить долго? Плесень вокруг Лунной гавани, мёртвые двигаются, Мандрейк в плену, хотя это, как он уже понял, не новость. Плесень убивает болотников так же, как лесной народ. (Шонелли вскочила на ноги и расхаживала из стороны в сторону; когти на ногах иногда неприятно скрежетали по мелким камушкам.) Им нужно перемирие, если они хотят выжить и разобратьсяс этим. Только правда в том, что лесу перемирие необходимо куда более отчаянно, чем болоту… И у Ронина имелся только один аргумент. Ей он сказал то же, что Лейсту: от того, вернётся ли он в лес, зависит жизнь Мандрейка. От этого и от того, как они сумеют договориться. И он почти не удивился, когда Шонелли атакующей гадюкой сорвалась с места: остриё её сабли уперлось ему в горло. — Ты угрожаешь нам?! — А какой у меня ещё выбор, Шонелли? Он раскрытой ладонью отвёл клинок в сторону. Чувствовать кожей остро наточенное лезвие (как она добилась такого эффекта на хитине?) было неприятно и жутковато несмотря на то, что он почти не сомневался: Шонелли не станет атаковать. Не сейчас, когда он сказал, чем это чревато для Мандрейка, а она — осознала сказанное. А потом Грисса метко треснула её клюкой по голове и проскрипела что-то невнятное. — Ладно, не мешаю, — фыркнула та и отодвинулась: уселась на корточки, уложив саблю поперёк колен. Лейст подобрался к ней и, наклонившись к уху, шелестящим шёпотом произнёс несколько слов — Ронин разобрал только интонации, да и то сомневался, что правильно.
— Я не люблю угрозы, генерал, — сказала она после того почти спокойно. — Я тоже.
Понимай, Шонелли, как знаешь: то ли он не любит, когда угрожают ему, то ли не испытывает радости от того, как вынужден действовать. Пусть даже речь о болотниках.
И то, и другое, на самом деле. А в паре шагов от него стоит существо, которое вполне способно это понять. — Мы постараемся свести угрозы к минимуму, не так ли? — обратился к ним обоим Лейст. — Насколько это возможно, — ответил Ронин, хотя ему хотелось просто пожать плечами. Насколько это возможно? Угрозы — единственный язык, на котором лес и болото общались сотни лет. Шонелли сосредоточенно разглядывала свою саблю; все четыре руки лежали расслаблено, только одна — на рукояти оружия. Наконец она подняла взгляд: — Слушай, Ронин… Пока я поверю тебе на слово, потому что Лейст считает, что стоит верить. Творится какая-то дрянь, и с дрянью надо разбираться, так что между собой — пока отложим оружие, — это звучало особенно интересно притом, что она продолжала поглаживать пальцами клинок. — Своё перемирие ты получишь. Но я должна увидеть князя. — Шона, нет! — дёрнулся разведчик. — Тебе нельзя отправляться в лагерь лифменов. — Почему это? — Во-первых, ты там с кем-нибудь сцепишься и всё испортишь. Во-вторых, тебе некого оставить вместо себя, чтобы поддерживать порядок. Так что в лес полечу я. — Он разозлится, — с непонятной интонацией отозвалась Шонелли. — Он в любом случае разозлится. Мне терять нечего. Так что, генерал, могу ли я вас сопровождать? Ронину не приходило в голову, чтобы кто-то из болотников отправился с ним в лес. Ладно, они заключили перемирие. Отлично. Но болотник — в лес? В качестве гостя? Вот так вот сразу? …но, если рассматривать такой невероятный вариант, то Лейст, умный, сдержанный и прагматичный, подходит лучше всего. Представить посреди лифменского лагеря Шонелли — чудовищно. Он думать не хотел, что она устроит, как только прозвучит хоть одно оскорбление (если считать, что присутствие генерала удержит гвардейцев от нападения). Прочие же — не слишком умные твари. Хотя, может быть, среди разведчиков есть кто-то посообразительнее, наверняка есть, если судить по осведомлённости их генерала… не подошёл бы рядовой разведчик лучше? — Лейст, ты правда ему настолько веришь? — удивилась Шонелли. — Я, в отличие от тебя, могу за себя постоять. В это мгновение лицо на лице Лейста не отражалось ни тени эмоций. — Я верю в здравый смысл. — Зря, о нём мало кто думает. — Потому столь ценны те, кто всё же это делает. Брось, Шона, ты знаешь, что тебе меня не переспорить. Так что, генерал, позволите ли мне вас сопровождать? Ронину подумалось, что уж кто, а болотный князь здравым смыслом руководствуется очень редко. Тяжело, наверное, с ним Лейсту. (Он что, только что снова посочувствовал болотнику?) Достаточно ли он сошёл с ума, чтобы притащить командира чужой разведки в свой лагерь?.. Если угрозы останутся единственным, что есть между болотом и лесом — ничего не получится. — Полагаю, это возможно.
*** Мандрейк злился: этот болтун оказался предусмотрительнее, чем можно было ожидать. Он ведь рассчитывал, что мальчишка понесётся ?спасать? Ронина, позабыв про пленника. Но нет, сопляк нашёл себе сменщика. Да, сгинет вместе со своим генералом — но Мандрейку-то какая от того польза? Есть ли шанс повернуть этот расклад себе во благо? Пока он ничего не придумал. Нынешний охранник так же добросовестно проверял верёвки каждый час, как в своё дежурство. Если и был недоволен тем, что напарник выдернул его с отдыха или даже разбудил, то не подавал виду.
Мандрейк устроился полусидя — настолько удобно, насколько возможно в его положении, — и снова ждал. Может, озарения и удачной идеи, может, случайности. Прикрыл глаза, потому что не на что было смотреть; через некоторое время с тихим стуком отворилась решётка — подошло время очередной проверки.
Просто и уже привычно: гвардеец ощупывал верёвки, убеждаясь, что они всё так же прочны. Поначалу Мандрейк иногда огрызался, с издёвкой говорил, что они боятся его даже надёжно связанного (оба мальчишки всегда, заходя в камеру, держали руку на рукояти ножа), но ему быстро надоело. Так что сейчас он даже глаза не открыл. Но обычная схема вдруг дала сбой. Лифмен провёл кончиками пальцев по коже, так же, как только что по верёвкам. Мандрейк коротко зашипел — скорее недоумённо, чем раздражённо. — Больно? — тут же спросил гвардеец. — Нет! Что вообще ты делаешь? — Проверяю, нет ли отёка. Если кто-то связан слишком долго или слишком крепко, это может причинить непоправимый вред. Несомненно, так. Но кого это здесь волнует? Сам он старался не давать крови застаиваться, разминал мышцы, хотя бы только напрягая и расслабляя их — но тюремщикам нет дела до здоровья пленника. А мальчишка слишком сократил дистанцию. Мандрейк прикинул, что если дёрнется на пределе сил, может быть, повредив связанные руки, — то, наверное, сумеет вцепиться клыками ему в горло. Если убьёт стражника — успеет ли потом освободиться? Не закричит ли тот? Казалось, будто и он, и лифмен завязли в липкой грязи — мысли летели вперёд физических реакций. Мандрейк знал это состояние, которое порой приходит в бою, когда доли секунды растягиваются, давая возможность просчитать результат атаки, решить, куда двигаться. Просто убить, разорвать глотку — дать наконец волю своей ненависти. Он представлял треск рвущейся плоти, солоноватый вкус крови, хрипение и судороги жертвы. Отыграться за плен, за унижение, избавиться от ощущения беспомощности, за всё отомстить… …кому отомстить? Мальчишке, который просто выполняет приказы? (Не только выполняет приказы.) Короткий всплеск жажды крови сменялся досадой и раздражением. Время снова обрело нормальную скорость, и Мандрейк не атаковал. Это было бы просто неразумно — не так ли? Ему нужно сбежать, а не прикончить одного лифменского сопляка. Пронзительно взвыл рог. Трижды: три коротких сигнала. И снова — через несколько мгновений. Мандрейк увидел, как на короткий миг расширились от страха и непонимания глаза юного гвардейца. Но растерянность длилась недолго — и тот вылетел из камеры наружу, даже не закрыв решётку. В лагере происходило что-то, что заставило его забыть о пленнике и о безопасности. Что означал звук рога? Болотный князь не знал лифменских сигналов, не считал нужным; мог знать, если бы хорошо потряс разведку — но нет. Однако чутьё подсказывало, что происходит нечто, что может ему очень не понравиться, если придётся с этим столкнуться. Нужно действовать очень быстро. Это ведь тот шанс, на который он рассчитывал.