. (1/1)

Шестнадцать ровно. Барьер.

Секундная стрелка делает очередной оборот, и... Вот она. Граница, проходящая между нормой и патологией.Нажимаю кнопку «делит» — по совместительству «плей».Нажимаю «делит». Она же «электричка на 8.45, один билет, пожалуста».Со всей силы бью по клавиатуре мозга, чуть не выдавливая наружу пресловутую «делит» — глоток выжигающего, терпкого, ядовитого кофейно-табачного дыма.И.. Ничего не происходит.Обреченно и как-то отстраненно протискиваюсь сквозь толпу людей. Деревянная скамья электропоезда– тот же гроб-кабриолет, смотря как её воспринимать.Близится восемнадцатый. Расщепление.

Пейзаж сменяется за окном подобно слайд-шоу под ЛСД. Каждая новая песня из наушников — новый вид. Новый способ воспринимать выбеленное однообразие средней полосы.Лица окружающих уже не воспринимаются. Идея фикс: кофе. Цель: ближайшая курилка. Эти два пункта весьма услужливо не дают уснуть, однако, окончательно в сознание не приводят. Именно сейчас все и начинается: сквозь прилипшую пленку полуприкрытых глаз чудится рука, пригревшаяся в моей ладони. Сквозь безжизненную полосу отчуждения куртки чудится теплое плечо.

Нервный тик прогрессирует. Больше глаза не закрываю.Девятнадцать пятьдесят один. Амнезия.

Толпа выдавливается из электропоезда на платформы города X, пульсируя, щетинистыми тромбами застревая в тамбуре. Стремительно — стараюсь не заснуть, вследствие чего теперь могу двигаться только так — проношусь по полукилометру вокзала, отделяющему от заветной буквы М.Почему я здесь? Зачем я приехала? И куда теперь? Назойливые мысли все не отстают. Пытаюсь двигаться шквально, порывисто, чтобы стряхнуть их тени с лица — сейчас нельзя, в тени я быстрее расслаблюсь и задремлю. Двадцать и две четверти. Игры феи Морганы.

Запах и гул вагона внушают доверие. Даже больше — делают меня слишком наивной, легковерной. Раздраженно отдергиваю руку от пустого сиденья — здесь не было и быть не может никого, кто способен воплотить в реальность иллюзию тепла прикосновений. Не в этом мире.Город пахнет все так же — пряным одеколоном совковой пре-индустриальности. Вспоминаю наши изящные футуристические бело-синие башенки из стекла и бетона, раздраженно затягиваюсь.

Вжимаюсь в обострившееся ощущение дежа вю. Два призрака из прошлого, держась за руки, смеются и проходят сквозь меня, породив своим непорочным союзом лед где-то глубоко внутри.

Двадцать четыре по Кельвину. Карантин.

Сутки с открытыми глазами. Детский смех в по-больничному полупустых коридорах торгового центра, блеск натертых полов, зазывающие, распахнувшие в шаловливых жестах руки манекены — сквозь призму безобразного, дурманящего привкуса американо воспринимаю отдаленно, как происходящее не со мной. Рот прикрыт повязкой безразличия.

Окружающие углядывают в отстраненности вежливость. Спасена, покидаю место преступления против социальности. Двадцать четыре и сорок восемь. Обратный отсчет.

Семь минут назад стою, отплевываясь ненормативом, возле кассы. Восемь минут назад отходит последняя электричка домой. Без меня отходит.Город оскаливается торжествующим отчуждением. Пытаюсь выудить из памяти информацию о мифической автобусной стоянке, наткнувшись на глухую стену "забьтья", разворачиваюсь и пристаю к прохожим. Прохожие недовольно фыркают незнанием: похоже, куда больше они были бы рады настоящим предновогодним приставаниям, а не моим детским шалостям "не подскажете, где здесь останавливаются пригородные автобусы?"Отбрасываю в сторону приевшееся головокружение, сосредотачиваюсь на деталях. Нужно продержаться еще три часа. Если повезет, даже меньше — главное, не закрывать глаза, не поддаваться крепко уцепившимся за душу лапам прошлого.Без четверти двадцать шесть. Хищники.

Люди. Они все такие — маленькие шустрые гиены, вечно норовящие успеть подглядеть за всем. Однако, леди на соседнем сиденьи автобуса довольно быстро задремала, проникнувшись безразличием. Слово "гемианты", расползшись по экрану нетбука, действует как некий гипнотический сигнал: одного взгляда хватает, чтобы понять — здесь поживиться нечем.Выдыхаю, натужно вгрызаясь в ядовитый текст предупреждающей черно-белой окраски.Двадцать семь часов. Помпеи.

Поземка, как песок, вздымаемый ветром с Ибе-Нур, взвивается туманными столбами и тут же скрывается из виду, опасливо ускользая под колеса, стелясь в ожидании очередного путника. Дорога, ветви деревьев, заидневелая трава и канавы приобретают какой-то странный, безжизненно-серый оттенок. Зарево приближающегося недополиса отражается в инертном небе, отбрасывая рассеянный отсвет на эту пепельно-холмистую равнину. Одинокие машины остервенело рвутся прочь. Соддом и Гоморра, Пламя и Пепел — кажется, что еще не показавшегося впереди города и вовсе нет. Есть только гротескное, нарисованное больным художником извержение вулкана. Присыпанная свежей золой картина усыпляет. Держусь.Двадцать восемь. Метафора.

Голодный черный кот тянется к моей руке носом, мурлыча, подставляет спину... И отскакивает в сторону.

Упрямо следую за ним, забыв пакеты возле бордюра. Это вошло в привычку — так настойчиво пытаться приручить фыркающих нелюдимых черных котов.

Отчаянно следую за ним, забыв о нарастающем гуле мигрени, о тошноте и необходимости немедленной перезагрузки. Но неизменная дурная привычка все еще при мне: на исходе слабости замираю, разбрызгав слезы на светлый шарф, проследив глазами исчезающую где-то среди буйства фонарей и снега черную тень.Выдох. Шаг. Не закрывать глаза.Тридцать два на исходе. Счастливо — оставаться.

Успокаиваюсь и замираю, перестав маниакально искать теплую руку у изголовья. Замираю я — но не белый шум несбывшегося в голове.Глаза неизменно распахнуты. Жар простуды и холод комнаты, черная шерсть и белый снег — сознание не выдерживает, умирающий мозг запускает перезагрузку системы.Натянуто улыбаюсь, моля богов — пожалуйста, пусть завтра "виндоус" не запустится. Пусть обезумевшая ОС очистит все истории, удалит чаты и закладки.

Жесткий диск грустно прислушивается к моим мольбам, благосклонно комкая и бросая в корзину пару завалявшихся призрачных фигур из прошлого."Доступ к объекту запрещен. Объект используется другим файлом или программой. П..." ~Happy End~.