I. (1/1)

Каждый раз когда Маринетт приезжала в Париж, он сбивал её с толку, влюблял, дымкой застилал сердце.После солнечной Испании, похожей по вкусу на апельсин, опьяняюще пахнущей магнолиями и пропитанной морями, изрезанной хребтами красных гор, Париж казался горьковатым, холодным и разменявшим цветные стёклышки витражей на бутылочные осколки.Маринетт любила книги. Всякие разные: мрачные сказки, приключенческиероманы, ужасы, детективы, поэзию… Лишь бы было что иллюстрировать. Она переводила слова в образы, фразы в картинки, а сюжеты в обложки.И работу свою Дюпен-Чен любила, она ей дышала, жила в ней и ни секунды не жалела о сделанном когда-то давно выборе.Жизнь у тёти Изольды в жаркой Валенсии началась столь рано, что Маринетт словно и не знала о том, что где-то во Франции у неё есть живые, настоящие родители.?Они боялись за тебя, во времена, когда ты появилась на свет, в Париже творилась чертовщина натуральная?,?— говорила Изольда, развешивая во дворике простыни.И они приезжали: родные незнакомцы. Они привозили выпечку и сладости, к которым Маринетт была равнодушна. Они рассказывали о том, что когда-нибудь будут полноценной семьёй.И Маринетт слушала, слушала их, а сама выбрасывала заплесневелые десерты и ни слову не верила.Однако милосердно дала шанс проверить: исправно прилетала на каникулы с тех пор, как ей исполнилось шестнадцать.И не к родителям в большей степени она приезжала, а к Парижу.Город встречал её тонкими линиями извилистых улиц, французской речью, пышной и гнусавой, ветром, в котором отсутствовала соль, а была лишь речная горечь и столичная пыль.?На этот раз я останусь здесь подольше?,?— обещала себе Маринетт, прислонившись к запотевшему окну трамвая, под мерный звон которого так легко было дремать.*Она пропустила свою остановку. Путешествие в неизведанную жизнь началось с приключения.Маринетт по указателю догадалась, что занесло её на площадь Шатле.?Когда-то здесь была тюремная крепость?,?— вспомнилось так некстати, и отчего-то даже дрожь посетила тело.Дюпен-Чен в одной руке держала чемодан, колесики которого застревали между стыков брусчатки, а другой поправляла берет?— наивная дань всему французскому.Взгляд её кочевал с одного дома на другой: все как один, лаконично-изысканные, а в окнах горит свет. Вечерело.А потом взгляд окоченел, пристав будто железка к магниту, к надменному и холодному особняку.Окна его смотрели на оживлённую площадь тёмными глазницами, заросший сад, ещё нетронутый осенью, прилепился к кованой изгороди вокруг, а над крышей то и дело взлетали вороны.Дом был не похож ни на один в округе. Он был тих, печален, а из круглого мансардного окна того и гляди готов был выглянуть призрак.Маринетт не успела заметить, как оказалась у самых ворот, пальцы очертили металл виноградных лоз, что были искусно вплетены между чёрных прутьев.Площадь за спиной отдалилась, жизнь перешла на шёпот, а всё внимание Дюпен-Чен сосредоточилось конусом на загадочном особняке.?Что же там такое???— не переставала тихо изумляться Маринетт, вдыхая сонные запахи сада.И вдруг стал различим печальный перелив клавиш. Не было сомнений, что звук исходил из загадочного дома.Маринетт вслушивалась с волнительным трепетом, позабыв о своём багаже, что упал на землю, взметнув вверх облачко пыли.Музыка текла неспешно, и зажигала внутри необоримое искушение приблизиться, почувствовать её яснее, чётче. Увидеть исполнителя.Маринетт медленно двинулась вперёд, к гостеприимно распахнутой створки ворот…И очнулась. Чья-то жёсткая рука крепко вцепилась ей в плечо.—?Не ходи туда, дитя,?— проскрипел над ухом старческий голос.Маринетт обернулась и тут же отшатнулась, споткнувшись о валяющийся чемодан.От падения её спасла ограда, в которую она вцепилась.—?Ну и напугали же вы меня! – Маринетт перевела дух и отцепила пальцы от забора. — Почему я не могу туда пойти?

Старуха прищурилась, в грязных морщинистых руках она держала чётки, перебирая их длинными пальцами.—Дурное место, очень дурное,?— просипела она, и её запавшие чёрные глаза стали грустными.Маринетт внезапно одолела жалость. Старуха явно была бездомной: одежда вся пыльная, заношенная, а изрытая морщинами кожа так туго обтягивает череп, что кажется, один неосторожный вдох, и скулы порвут её.В чемодане под соломенными шляпами и кремами от загара (неизвестно, зачем Маринетт взяла их с собой) нашлась упаковка недоеденных крекеров и целых два персика, больших и мягких, напитанных солнцем и морским воздухом.—?Рассказывайте,?— Маринетт усадила старуху на ближайшую лавочку и сама с нетерпением устроилась рядом, вдруг позабыв о первоначальной брезгливости.—?Там живёт зло,?— бездомная убрала еду в потрепанную авоську и сложила длинные кисти рук у груди. —?Семейная пара Агрестов была очень красивой, пусть они и были нелюдимцами.—?Агресты? —?переспросила Маринетт, жадно ловившая каждая слово.—?Это их дом,?— мерно раскачиваясь, подтвердила старушка. —?А потом у них родился ребёнок. Чудесный, очень красивый мальчик… Он рос в любви, заботе и достатке, но ничем особенным не отличался от других. Мадам Агрест часто ходила с ним в окрестностях… Но потом всё изменилось. После авиакатастрофы, где Агресты не только выжили, но и совсем не пострадали.—?Это же здорово! Им очень повезло,?— прокомментировала Маринетт.Бездомная печально хмыкнула.—?Но все остальные члены экипажа, пассажиры, все-все погибли,?— она понизила голос до шёпота. —?Я считаю, что это был переломный момент. Агресты заключили сделку с нечистым.На этих словах она сплюнула и обняла себя за плечи.Маринетт мягко рассмеялась.—?Нечистого не существует, сеньора, пардон, мадам,?— она поправила берет и оглянулась на выглядывающий из-за угла улицы мрачный особняк. —?Да и разве истинный верующий не должен считать их спасение божьим промыслом?—?Божьим?! —?неожиданно взревела нищая, да так и слетела со скамьи. —?Нет! Детей убивали. И это был этот выблядок Агрест, клянусь! —?старуха закашлялась, продолжая потрясать руками, и обессиленно рухнула обратно на лавку. —?Бог не попустил бы такого. А в ребёнке этом начало просыпаться что-то.—?Это называется взросление,?— спокойно заметила Маринетт.Нищая будто и не расслышала её.—?Взгляд у него был нездешний, холодный, всезнающий будто,?— бормотала она. —?А как он играл! Слыхала, небось? Это призрак его буянит. Дух кровавый в стенах дома заперт, ждёт, когда его выпустят...—?Он умер? —?спросила Маринетт.—?Не знаю,?— на этот раз старуха её расслышала. —?Они все вдруг исчезли. Иногда мне кажется, я его вижу, повзрослевшего, но будто совсем не человека. Бес самый настоящий.—?Как интересно,?— протянула Маринетт, кидая жадный взгляд на дом.—?Глупая,?— сокрушённо выдала нищая и с кряхтением поднялась на ноги. —?За помощь спасибо. Добрая, но глупая. Любопытство не порок, но тебя, девочка, оно погубит.С этими словами старуха развернулась и заковыляла прочь, исчезая в сиреневых сумерках и толпе.Маринетт ощутила смятение и осадок чего-то кислого.Идти в особняк при всём её скепсисе расхотелось. Весь приключенческий настрой Дюпен-Чен оказался разрушен бурчанием голодного желудка и тяжестью в голове от недостатка нормального сна.Маринетт вздохнула и потянулась за телефоном, чтобы вызвать такси.Проходя мимо ворот особняка Агрестов, никакой музыки Дюпен-Чен не услышала.?Наверное, мне это показалось?,?— резюмировала она с печалью.*—?Я хочу научиться играть на пианино,?— заявила Маринетт следующим утром, размахивая чайной ложкой в воздухе.Солнечные блики плясали по стеклянной столешнице, и перепрыгивали с одного фужера на другой.Сабин оторвалась от завтрака и переглянулась с Томом. У обоих на лицах высветилось вежливое изумление.—?С чего это вдруг? —?брякнул месье Дюпен.—?Мы никогда не замечали за тобой любви к классической музыке,?— мягко добавила Сабин.Маринетт вздохнула.—?Вы много чего не замечали, потому что вас не было,?— она произнесла это самым равнодушным тоном, хотя внутри что-то неприятно царапнуло. —?Просто я вчера проходила мимо особняка Агрестов, и услышала музыку.Маринетт замолкла. Мама побледнела чрезвычайно резко и медленно отложила столовые приборы.—?Угу,?— произнесла она и прочистила горло. —?Я понимаю, что ты уже взрослая и сама несёшь ответственность за свою жизнь, но…—?Что не так с этим домом? —?оборвала её дочь.Том обеспокоенно переводил взгляд с Маринетт на Сабин, но хранил молчание.—?С домом ничего,?— отрезала Чен и прислонила ладонь ко лбу. —?Это сложно.—?Тоже начнешь, как та бродяжка, затирать мне про байки про дурное место и Сатану? —?злобно усмехнулась Маринетт и лениво потянулась. —?Зря потеряешь время.—?Расскажи ей,?— прошептал Том, наклонившись к супруге. Его крупные пальцы отстукивали по столу дробь.Сабин переполняли сомнения. Она потупила взгляд и застыла с прямой от напряжения спиной.—?Рассказать что? —?едко поинтересовалась Маринетт, откидываясь на спинку стула.Мать наконец приняла решение: поднялась со своего места и уверенно направилась к себе в комнату.Маринетт с апатичным видом допила свой кофе, в глубине души радуясь, что её дурачества помогли вывести родителей всегда идеально вежливых и будто сошедших с рекламного постера?— на живые эмоции.Сабин вернулась с ворохом газетных листков в руках. Она протянула их Маринетт и вернулась на своё место. Села, сложив руки под подбородком.Дюпен-Чен читала, не скрывая яркого интереса.Отовсюду на неё кричали заголовки о сыне загадочных родителей, юном гении, таланте среди талантов?— Адриане Агресте.Маринетт фыркнула, разглядывая смазливое личико золотоволосого мальчишки: это его-то боялась старуха? Тоже мне, нашла дьявольское отродье.?Она не видела меня после недели вынужденной диеты, в три часа ночи на кухне?,?— подумала Маринетт, мельком вчитываясь в слова журналистов.…гениальность или болезнь?..…найден представитель поколения индиго?!…Адриан Агрест вновь получил первое место по стране: на этот раз в олимпиаде по математике…Маринетт с лёгкой улыбкой отложила газеты на стол и посмотрела поочередно на обоих родителей.—?Итак, это всё?Том усмехнулся и почесал бровь, покосившись на жену. Сабин в свою очередь тяжело вздохнула.—?Раньше я работала в полиции…—?Знаю. Дальше, если можно.—?Откуда? —?оторопела Сабин.—?Бабушка Джина любит болтать.Чен кивнула и откашлялась, устремляя взгляд куда-то в пространство, а потом пустилась в рассказ.Маринетт слушала, стараясь не перебивать и воздерживаясь от насмешливых комментариев.Мама рассказывала про трупы детей, что находили по всему центральному району Парижа, и про журналистку, чья смерть вызвала большой резонанс.Про смерть чужого мальчика прямо на её руках (об этом Сабин говорила особенно тяжело), про визит Эмили Агрест, жуткую запись на диктофоне и последующее его исчезновение.—?И ты сожгла возможную улику? —?изумилась Маринетт, даже ударив ладонями по столу так, что чайная ложка упала на пол.Том вздрогнул.—?Меня могли убить,?— вкрадчиво пояснила Сабин.Маринетт фыркнула и полезла за упавшим столовым прибором.—?Ты упустила шанс узнать правду,?— произесла она неровным голосом. —?То есть, разве мог четырехлетний мальчик совершать столько убийств, да ещё и с такой жестокостью? Это физически невозможно.—?Не знаю,?— Сабин покачала головой, опустошённая тяжёлыми разговорами.Маринетт окинула родителей разочарованным взглядом.Все эти рассказы взбудоражили её кровь, как стакан Сангрии, выпитой натощак.Маринетт нуждалась в продолжении, в достойном завершении истории, таком, чтобы было что нарисовать на память и приклеить на стену.Но жизнь никак не давала шанса предаться упоительным размышлениям о мрачных и жутких историях. Маринетт предстояло собеседование в двух издательствах, да и сам Париж, целиком и полностью?— ждал её, манил в свои терпкие объятия.*Тишина благостна: она раскладывает чувства по нишам, серебристой мантией укрывает всё внутреннее.Адриан внутри искорёжен, разобран, расплавлен, собран заново, но криво грубыми, жестокими руками.Тишина благостна, когда её немного, с чайную ложку на день, но не цистернами на несколько лет. Серебро её душит, тело мёрзнет будто, хотя давно невосприимчиво ни к чему.Странная штука: осознание.Адриан тишину стремится унять, спрятать. Клавиши льнут к его пальцам, и на мгновения игры всё исчезает в дымке. Проявляются призрачные воспоминания прошлого: свет прожекторов, запах красного дерева, аплодисменты, что сыпятся, стоит сгинуть в вершине последней ноте.Лица людей тянутся вереницей, и всё в них есть: и изумление, и умиление, и восторг, и страх, и жалость.Адриан открывает глаза, обрывая музыку. Озарённый огнями зал тает, на его место встаёт тёмная комната с зеркальными стенами, вместо зрителей – скопище теней да его размытые в полутьме отражения.Мерзко.

Агрест становится у окна: вглядывается безучастным взглядом на улицу. Площадь Шатле по-вечернему многолюдна, оживлена, будто идущая на свидание девица.Но что-то не так. Картина приевшаяся, Адриан каждый вечер одно и то же делает, одно и тоже слышит, повторяет каждое действие, как заведённая выброшенная игрушка.Что-то не так. Адриан стремится понять, что именно.

Возле ворот вырисовывается яркая женская фигурка, мнётся будто в нерешительности, а потом уходит, как-то опечаленно качая головой, и таща за собой ярко-розовый чемодан.Странность вскоре забылась, замылилась в череде похожих друг на друга дней.

И вспомнилась: девушка на этот раз без чемодана, но с какими-то листами в руках стояла неподвижно напротив, будто ожидала неизвестного знака.Адриана посетила дикая мысль: выйти к ней, подобраться поближе, взглянуть на странную девушку.Иногда он видел только её спину да кусочек алого берета. Всё выглядело так, будто девушка приходила слушать музыку, и от этой сумасшедшей мысли, Агрест совсем терялся.Он мечтал, чтобы незнакомка эта никогда не приближалась к дому.

Слишком много человеческого она приносила вместе с собой.