Интерлюдия 18. Ласточкины Крылья (2/2)

-Высокие.

Позади что-то происходило - что-то, помимо все усиливающихся всхлипов Горелкина. Позади - майор спиной это чувствовал - началась какая-то возня, но он никак не мог себя заставить обернуться… …да что там обернуться - он и пальцем не мог шевельнуть!

Незримый груз, навалившийся на плечи, заставил Шиловского согнуться, выпустив автомат - но вместо того, чтобы с лязгом грохнуться об пол, тот отскочил от него, словно каучуковый мячик, весело отпрыгнув куда-то в сторону. Сердце обожгло болью, в ушах под набатный бой клокотала кровь. На каждое веко, казалось, давил вес в несколько тонн, а в сами глаза, готовые вот-вот лопнуть от колоссального напряжения, словно насыпали горсть мокрого песка, забили его столько, что не было ни единого шанса их затворить.

Только испытывать боль. Только смотреть.

-Пусти! Они идут! Смотреть за тем, как стены, изгибаясь, удлиняются, тянутся вширь и в вышину, как краска на них идет пузырями и хлопьями слезает прочь. Обнаженный металл ржавел и рассыпался, словно в одночасье минули тысячи лет.

-Пусти! Ты не понимаешь, они идут! Они уже идут! Пусти меня!

Истошные крики Горелкина перекрывали все - даже нарастающий гул, который залил помещение от края до края.

-Идут! Идут! Я их слышу!

Когда напряжение, сковавшее его тело, достигло своей крайней точки - той самой, за которой не лежало ничего, кроме смерти - и когда сил оставаться в сознании, казалось, не осталось вовсе, Шиловский вдруг почувствовал, что оно начало отступать, словно кто-то незримый взял, да и приспустил немного натянутый поводок. Стало чуть легче.

Самую малость.

Достаточно, чтобы обернуться.

-Идут за нашими телами и душами! Чтобы увидеть, как Горелкин - с залитым слезами, раскрасневшимся, изуродованным криком лицом - борется с двумя матросами за свой автомат.

-Я видел это!

Как одерживает верх, вырываясь на краткий миг из их рук.

-Я видел! Как лицо того, что не успел убраться прочь, сминает и крошит пулями.

-И больше видеть не хочу! Как уперев ствол себе в подбородок, Горелкин, все еще заходясь в рыданиях, со всех сил зажимает спусковой крючок.

Тело оседало на пол с невозможной плавностью, словно время решило замедлить теперь свой бег. Тело коснулось пола, но Шиловский - то ли секунду, то ли вечность тому назад - уже бросил за ним следить. Тяжесть постепенно отступала, вместе с болью возвращая ему, по малым частям, подвижность или ее подобие. Воздух дрожал и будто бы гнулся, словно что-то

высокие пыталось продавить его с другой невозможно стороны.

И это у них получалось.

Шиловского охватила неумная дрожь. Пред глазами все мерцало, бомбардируя сознание бесконечно изменяющимися вспышками - тысячи, сотни тысяч, миллионы. Время сбилось с шага, поскользнулось и разлетелось на бесконечность вибрирующих осколков, пространство - лопнуло мыльным пузырем. Услышав крик из глубины водоворота, в который их затянуло, он с ужасом узнал в нем свой собственный - и с еще большим увидел, чем сменяются загорающиеся повсюду огни.

Увидел, что они больше не были одни.

Некоторые силуэты были уже видны вполне отчетливо, другие казались смазанными или вообще едва заметными. Сначала то были лишь намеки на форму, сложенные из углов, света и теней, но с каждым мгновением они проявляли себя все сильнее, безжалостно выдергивая из ткани реальности все больше нитей и вплетая в свой узор. Мир, словно против воли, будто бы с болью, овеществлял их, вливая все больше и больше себя в сущности, которые становились все более материальными.

Все более приспособленными к нему.

Один из матросов поднял оружие на ближайший фантом.

Негромкий хлопок. Короткая белая вспышка.

Автомат упал первым - и, ударившись об пол, разлетелся ржавой трухой. Медленно обернувшись, человек, что держал его, успел поднести руку к лицу, успел дотронуться до того, словно хотел в чем-то убедиться, что-то проверить - и осыпался внутрь собственной формы невесомой серой пылью.

Еще один бросился бежать.

Хлопок. Вспышка.

Череп, еще мгновение назад покрытый плотью и кожей, с глухим звуком коснулся пола. Из опустевших глазниц посыпался прах, нижняя челюсть, отколовшись от удара, раскрошилась на кусочки.

Шиловский не сразу понял, что еще жив - когда же этот факт наконец добрался до его скованного страхом сознания, то следом пришел тот единственный вопрос, который только мог зародиться сейчас. Почему?

Взглянув на Алексеева - штурмовика незримый удар опрокинул на пол, оружие его отлетело далеко в сторону - майор почти сразу нашел для себя и возможный ответ: ни один из них не был сейчас вооружен. Это, наверное, их и спасло. Спасло… От кого?

Едва дыша от страха, Шиловский поднял глаза.

Несчастный Горелкин не обманул - они действительно были высокими. Ненормально высокими. Два с половиной метра чистого роста, запрятанного в чудные доспехи: гладкие, словно стекло, форм разом идеально симметричных и неправильных, беспорядочных - сама попытка осознать это вызывала сильнейшую головную боль. Длинные, изящные жезлы в руках - похожи на копья, целиком отлитые из какого-то мягкого, цветом своим напоминавшим о серебре, металла - вокруг наконечников беспрестанно кружились, ничем не удерживаемые, небольшие гладкие кольца. Маски в пене из цветных перьев и драгоценные камни на месте глаз. Калейдоскоп цветов и оттенков. Черные, серые, могильные тона. Тона алые, каштановые, карминные. Жемчужно белые и бордовые, лесной зелени и болотной воды, песчаного берега и морских волн, иголок сосны и граней изумруда. Мерцающие линии, изгибы, узоры. Узоры, похожие на масляные пятна. Узоры, совершавшие медленные, плавные, гипнотические движения по той поверхности, в которую были вплетены.

Шиловскому больше не хотелось кричать. Больше не хотелось бояться. Не хотелось думать о чем-либо на этом свете. Ему хотелось лишь одного - смотреть на эти пятна, на эти разводы, смотреть за их танцем, чтобы не пропустить ни единой детали. Смотреть вечно.

Высокие создания вытягивались вдоль стен - движения их были плавными, а четкости построения позавидовала бы, наверное, любая армия мира. Одна из фигур отделилась от остальных, мягко шагнув в сторону майора и штурмовика “Атропы”. Этот был закутан в длинную, до полу, накидку из невесомой черной ткани, сверху донизу расшитую какими-то чудными письменами: непостоянными, вечно пребывавшими в движении…исключением был лишь находившийся на уровне груди серебристый, иззубренный полумесяц. Антрацитово-черная маска повернулась к Шиловскому.

И то, чему не было имени, пришло, пронзив его незримой стрелой.

Шиловский почувствовал себя куклой, у которой только что обрезали все ниточки до единой. Власть над собственным телом ушла, сгинула прочь, словно и не было ее никогда - взглянув всего лишь раз в лицо, что открылось ему за таявшей на глазах маской, майор без сил повалился вперед, на подогнувшиеся колени.

Нервные окончания захлестнул бешеный, совершенно невыносимый приступ. Во рту пересохло, по лбу, по щекам тяжелыми горькими каплями заскользил пот. Вытягивая шею и прилагая титанические усилия к тому, чтобы просто вдохнуть, впустить в себя немного воздуха - тяжелого, в одночасье наполнившегося какой-то приторной вонью, словно где-то рядом вовсю жгли сахар - он пытался отвернуться, пытался перестать смотреть на это… Прекрасное. Удивительное. Дивное. Восхитительное. Прелестное. Пленительное. Бесподобное. Изящнейшее. Не знающее равных в великолепии.

Судороги, охватившие все его тело, были ничем по сравнению с болью, зародившейся где-то глубоко внутри, крик, которым он желал разрешиться, не шел ни в какое сравнение с беззвучным, полным первобытного ужаса воплем, что исторгала сейчас сама его душа.

Такая же жалкая, как он сам.

Незначительный. Никчемный. Убогий. Презренный. Пустой. Бессильный. Бесполезный. Недостойный дышать одним воздухом с теми, кто сейчас, один за другим, открывает им, низшим созданиям, свои лица - если в мире и существуют боги, то выглядят они именно так… Идеальное создание, отмеченное иззубренным полумесяцем, приблизилось. Сама мысль о том, что божественное существо потратит целую секунду или даже две своего драгоценного времени на то, чтобы лишить такой бесполезный кусок мяса и костей, как он, его жалкой жизни, звучала почти кощунственно. Разве мог он, не стоящий и мельчайшего кусочка кожи с мизинца божества, это допустить? Нет, конечно же нет! Он сделает все сам, он прямо сейчас перережет себе глотку, разорвет вот этими вот пальцами, добровольно и радостно выдавит себе глаза и выгрызет сердце… Пусть только прикажет. Пусть подарит хоть слово. Хоть слог. Хоть самый крохотный и незначительный намек на то, что он, недостойный, должен содеять. Все, что только захочет. Все, что только потребуется. Все, все, все, все… Божество простерло к майору свою руку.

Улыбнулось.

С тихим шелестящим звуком - словно пересыпались, подгоняемые ветром, пожухлые листья - реальность за спиной божества дала трещину и вынырнувший оттуда клинок пробил его насквозь.

Серебряный полумесяц окропила лазурная кровь.

Это было сродни подъему с глубины - столь резкому, что свое выживание Шиловский не мог объяснить ничем, кроме очередного чуда. В лицо словно плеснули ледяной водой - и еще пару ведер опрокинули за шиворот. Его колотило, как в лихорадке, по пересохшему начисто рту блуждал какой-то до тошноты горький привкус. Головная боль металась по черепу, выскобленному напрочь от мыслей даже самых ничтожных и простых, от памяти даже о том, что творилось с ним минуту или две назад.

Реальность, впрочем, не собиралась давать майору ни единой лишней секунды на то, чтобы привести свое сознание в какое-то подобие порядка.

Тварь с полумесяцем на груди выгнулась всем телом, обильно заливая пол и оторопевшего Шиловского светло-синим соком. Лицо существа словно пошло рябью - и тут же оказалось наглухо запечатано черной маской. С легкостью бабочки, решившей сорваться с иглы - и получившей для этого немыслимый запас сил - создание соскользнуло с клинка, выделанного то ли из керамики, то ли из кости. За время меньшее, чем требуется на один удар сердца, обернулось, шаря рукой по поясу… И рухнуло вперед подрубленным деревцем, когда нечто, слишком быстрое для человеческого глаза, полоснуло его уже по груди.

Все было забыто - опасения, страхи, продиктованные отчаянным желанием протянуть еще хотя бы минуту на этом свете меры предосторожности. Рывком поднявшись на ноги - откуда только силы взялись? - Шиловский отскочил назад, и, когда минуло несколько секунд, каждая из которых показалась целой вечностью, понял, что еще жив, еще дышит. Алексеев уже был рядом - и судя по выражению лица, понимал ничуть не больше самого майора.

Тварь с полумесяцем грудой окровавленного - если, конечно, эта лазурная синь была их кровью - тряпья развалилась на полу, все еще не оставляя попыток подняться - подрубленные чуть ниже колен ноги положили им конец. Удара Шиловский толком не видел, не видел он и того, кто был за удар в ответе - просто что-то мелькнуло в воздухе, что-то неуловимо-быстрое, что-то… Раздвоенное.

Носящий полумесяц, казалось, вовсе не испытывал боли - а лужа крови, что растекалась под ним, грозя вот-вот обернуться небольшим озерцом, была лишь небольшой неприятностью. Вытянув руку, он не застонал, не закричал - запел, медленно и заунывно, слог за слогом выговаривая нечто на своем непостижимом языке.

Шиловский подарил штурмовику взгляд, до краев набитый страхом и немыми вопросами - и тут же получил его полную копию в ответ. Что бы тут ни творилось, их, людей, в расчет никто не брал - казалось, про само их существование забыли вовсе, настолько оно было незначительным.

В поисках ответа майор обратил свой взор на созданий, что тянулись вдоль стен. На помощь своему командиру - если это, конечно, был таковой - не спешил никто. Некоторые лица все еще были открыты, поражая своей ледяной красотой - и позволяя увидеть, что взгляды их владельцев направлены аккурат на умирающего.

Не было в тех взглядах ни страха, ни печали, ни даже злорадного торжества. За гибелью своего собрата существа наблюдали с каким-то холодным, до омерзения спокойным…нет, то, что майор видел в этих глазах, не было в полной мере и удовлетворением. Ленивый интерес сытого падальщика, чью будущую поживу медленно раздирают на клочки - на мгновение встретившись взглядом с одним из существ, майор отчего-то подумал, что от них затошнило бы и шакала.

Алексеев сделал осторожный шажок назад, по направлению к дверям - и замер на месте, едва один из незваных гостей чуть поднял свое копье в очевидном предупреждающем жесте. Уходить им определенно не собирались позволять - но стоило только штурмовику остановиться, как создание мигом утратило к нему всякий интерес, вновь обратившись в наблюдение за носящим полумесяц.

Майор и штурмовик “Атропы” вовремя обернулись к раненой твари - как раз чтобы увидеть новых гостей, ступивших на корабль дьявол знает откуда.

Их было двое: еще одно создание в диковинном доспехе - в этот раз окрашенном глубокой кобальтовой синью - и великан с костяным мечом, волосами белее снега… Лицом, будто бы расколотым надвое.

И лишь одна его половина была плотью.

Сам взгляд на существо, сама попытка охватить разумом, осознать увиденное вызвала боль. Левая часть лица - нет, всего тела его - была едва осязаема: иногда - словно текущая вода, в другой миг - невесомая, призрачная, просвечивающая насквозь. Уперев свой клинок в пол, он застыл грозным изваянием, в то время как его спутник неторопливо зашагал вперед.

Носящий полумесяц заговорил вновь - Шиловский, конечно, не мог понять ни слова, но глухую ярость, сквозившую в каждом, не почувствовать было нельзя. Создание в доспехе кобальтовой сини ответило - здесь же каждое слово было полно такого холода, что стены, казалось, вот-вот расцветут изморозью. Едва заметно кивнуло головой.

“Полумесяц” попытался отползти назад, скользя в собственной крови. Поднял руку, каркнув что-то гневное… Отсеченная голова покатилась по полу, ударившись о носок чьего-то высокого сапога. Из ровных рядов послышался чистый, звонкий смех - словно заговорили разом десятки крохотных колокольчиков.

Беловолосый великан стряхнул кровь с клинка и отступил назад, встав за спиной своего спутника.

Шиловский чувствовал, что даже если он до того не понимал решительно ничего, то сейчас понимает еще меньше. Раздираемый отчаянием, он взглянул на Алексеева, ища у штурмовика если не помощи или совета, то хотя бы взгляда, более уверенного, чем его собственный. И, повернувшись к нему, в мгновение ока понял, что тот собирался сделать.

Алексеев шагнул вперед - лицо его буквально побелело от напряжения. Поднял руку, будто бы напоминая, что оружия при нем нет. Судорожно выдохнул.

-Послушайте, вы… Новый гость - тот, по чьему приказу, похоже, был обезглавлен “полумесяц” - обернулся на голос так резко, что майора передернуло. Напоминать о своем присутствии, похоже, было непростительной ошибкой.

-…вы понимаете, что я говорю? Мы… Маска с двумя крупными сапфирами на месте глаз уставилась на штурмовика.

Речь Алексеева оборвалась на полуслове.

Лицо его - смертельно бледное, покрытое потом - вытянулось, приобретая выражение напрочь отсутствующее. Бессмысленное и пустое, будто у куклы.

Создание в синем доспехе шагнуло к ним.

Алексеев упал на колени.

То же, что свершилось дальше, разметало по клочку последние остатки воли майора Шиловского.

Он не хотел этого видеть. Он не хотел слышать этого. Он не хотел верить в то, что это вообще возможно. Только не с этим человеком. Только не с тем, кто спас жизнь ему и многим другим, кто не просто сохранил присутствие духа там, где прочие готовы были забиться в угол и ждать смерти, но пытался организовать, направить их, пытался победить, нисколько не интересуясь, с кем вообще приходится биться… Только не с тем, кто скорее бы умер, чем сдался.

Алексеев смеялся, размазывая по лицу слезы. Кинувшись в ноги существу в синем доспехе, он кричал, умоляя дать ему приказ, вопил в голос, цепляясь за тонкий плащ и покрывая поцелуями латные сапоги. Клялся в вечной преданности. Молил о праве служить - а коли нет, то о чести умереть от руки прекраснейшего из созданий. Рассыпался в благодарностях за то, что был удостоен взгляда высочайших.

Существо в синем доспехе коснулось его - легонько, лишь кончиками пальцев.

И что-то начало меняться.

Шиловский тяжело, с шумом глотнул воздуха. Моргнул - в тщетной надежде, что это ему только кажется, что это сейчас возьмет и исчезнет.

Что он сможет, наконец, проснуться.

Сейчас. Прямо сейчас. Ну пожалуйста. Пожалуйста.

Но это продолжалось. Увиденное творило с его рассудком то же, что раскаленная печь делает с брошенным на нее кусочком льда. Этому не было имени, не было объяснения - и прощения тоже быть не могло. Это нельзя было выдержать - и, глядя на это превращение Шиловский не мог больше даже кричать. Страх, дойдя до крайнего предела, положенного человеческому существу, обернулся чем-то вроде обиды - глупой, почти детской, смешанной с безграничным изумлением.

Почему? Почему он видит это? Почему он? За что?

Пусть это уйдет! Пусть уйдет! Что-то словно оборвалось внутри него - сознание больше не могло заслоняться от картины, слишком чудовищной, чтобы совладать с ней, переварить ее хотя бы частью. Страха больше не было. Мыслей тоже.

Кроме одной.

И ей Шиловский подчинился весь без остатка, опрометью кинувшись прочь.

Где-то там, за спиной, раздался негромкий хлопок. Неважно. Уже неважно. Он уже у дверей. У самого порога. Он уже… Сейчас он проснется. Проснется и все забудет. Прямо сейчас. Сейчас он… Страха больше не было, как и боли.

А вскоре исчезло и все остальное.

Издали бой казался чем-то суетным, несущественным. Стена снега, что спадал с неба вперемешку с дождем в объемах совершенно безумных, отлично справлялась с тем, чтобы перекрыть обзор, ветер, словно получивший отмашку от неких высших сил, завывал так, что все остальные голоса, гулявшие по кораблю, тонули в нем без остатка.

Издали бой казался не более, чем чередой ярких вспышек и глухих, едва слышных хлопков. Едва ли похоже на зрелище, достойное внимания. Едва ли можно узнать в этом последнее отчаянное сражение, что защитники корабля дали на взлетной площадке: тщась выиграть время для товарищей, что вовсю пытались поднять в воздух два застывших там вертолета, а в случае неудачи - желая продать свои жизни как можно дороже.

Отсюда, с вершины антенного поста системы управления артиллерийским огнем, почти ничего не разглядеть и не услышать. Но две фигуры, застывшие у самого края, продолжают всматриваться в метель.

-Сколь велико их число, Ранка?

Вопрос, который из-за ветра очень легко было услышать лишь частью, задала фигура, стоявшая слева. Трепетавший за ее спиной плащ был собран, казалось, из легчайшего тумана, чьей-то волей обращенного в ткань, доспех, налитый глубокой кобальтовой синью, почти сплошь покрывали прихотливо извивающиеся письмена, многосложные узоры, переплетенные неразрешимыми узлами, тончайшая филигрань и драгоценные камни. Не выписанные и не вырезанные, а скорее вытканные повсюду слова и знаки ни мгновения не пребывали в покое, но собранная из них паутина, ежесекундно менявшая свою структуру, могла многое поведать тому, кто был способен за ней уследить: храня куда больше, чем просто внешнее имя хозяина, его родословная или список славных деяний, она буквально сочилась забытыми тайнами, давними обещаниями и изощренной ложью. Лицо закрывала украшенная перьями жемчужно-белая маска, два идеально подогнанных по размеру сапфира тонули в отверстиях для глаз. Общую картину в какой-то мере нарушал повязанный на предплечье серый бант с крохотной дисковидной брошью: та хранила изображение небольшой перелетной птички, вместо ног имевшей лишь пучки перьев - ни дать ни взять ласточка.

-Десятка три, не больше. Все, кто остался.

Выпустивший на волю последние слова ростом был чуть пониже, зато несколько шире в плечах. Доспех его, цвета бутылочного стекла, буквально ломился от всевозможных украшений, по карманам плаща же были рассажены в великом множестве иглы и спицы, крючки и сверла, тончайшие лезвия, выплавленные из материала, отчаянно напоминавшего серебро, закупоренные в лед стебельки неведомых растений и одно небольшое, в изящной оправе, зеркальце. Светло-серый шлем-маска с вытянутым далеко вперед раздвоенным забралом отчаянно напоминал лисью морду.

-Возможно, ты ныне раздумываешь, стоило ли отсылать его в одиночку?

-Отнюдь, - голос Ласточки был ничуть не теплее ветра, что рыскал по кораблю. - Наш нынешний неприятель не стоит тревог. В довершение того же…это Иней. Будь их три десятка или три сотни - исход один.

Следующую минуту или даже две молчание нарушал лишь голос ветра.

-Иней, - Ранка едва слышно вздохнул. - Последний рыцарь Одиннадцати царей. О нем ходили легенды еще в пору юности наших с тобою предков. Я думал, он никогда не покорится нам.

-Ничто не вечно, кроме Королевы, - озвучила Ласточка старинную поговорку.

-Тебе стоит быть настороже. Сей зверь - приобретение весьма и весьма дорогое, но оно может сослужить хозяину не самую добрую службу, особенно при дворе. Как уже было мною сказано, разбой, что чинила его неукротимая рать, успел войти в легенды. Его крови жаждут очень и очень многие…впрямь ли стоило брать его сюда, сейчас?

-Он уже бывал здесь прежде, Ранка.

-Здесь? В Огражденном мире?

-Как и ты, если услышанное мною не есть ложь в той или иной мере. Ты ведь тоже однажды ступал на эту землю, верно?

-Все так.

-Говорят, у тебя была и фаворитка из Огражденного мира?

-И вновь верно, - Ранка чуть склонил голову в знак согласия. - Она забавляла меня какое-то время, но в итоге предала.

-Вот как? И что же она сотворила?

-Посмела состариться без моего дозволения.

Где-то там, на корме, продолжали звучать выстрелы. Ветер исправно доносил их сюда - впрочем, все реже, все меньше.

-Одна из твоих сестер, ведомо мне, тоже оказывала покровительство… -Верно, - Ласточка легко кивнула. - Но договор был нарушен, а время - растрачено попусту. Ее не оказалось в числе тех, кто успел вернуться до разъятия. -Быть может, она жива.

-То мы узнаем, когда вскроем уцелевшие прибежища в этом мире и пробудим спящих, но никак не раньше. Впрочем, даже если она действительно окажется среди них, вмешаться в мои планы ей не удастся… Со следующими словами Ранка помедлил. Хлопья снега спадали на шлем, тут же тая и срываясь вниз прозрачными капельками.

-Как не сможет теперь того содеять и Эхо.

Вделанные в белую маску сапфиры гневно сверкнули.

-Соглядатай Королевы понес кару за свое безрассудство и скудоумие. По его вине мы ошиблись местом при переходе. По его вине я осталась без корабля и доброй половины соцветия… -…и лишишься куда большего, если о том прознают. Эхо был любимейшей потехой третьего принца…его недовольству не будет границ.

-Третий принц забудет обо всем, едва падет Огражденный мир, в том числе и о своем любимце. Сверх того, теперь нам не придется оглядываться через плечо на ищейку.

-Ты мудро поступила, отняв его жизнь чужой рукой. На дознании, коли таковое все же состоится, у тебя будет больше простора… - задумчиво продолжал Ранка. - Будь решение в моей власти, я бы, возможно, повременил еще…но что содеяно, то содеяно - а содеяно, не могу не отметить, хорошо. Сделаю небольшое признание - меня изрядно позабавили его последние слова.

Белая маска в этот раз осталась безмолвной. Хозяйка ее, вглядываясь в метель, вызвала в памяти предмет разговора Ты перешла черту. Никто не смеет убивать Полуночников! и позволила себе короткую, полную мрачного удовлетворения улыбку.

Я служу Королеве! Позволила себе вспомнить и другие слова - те, что принадлежали ей самой.

Все мы служим Ей. Каждый на свой лад.

Позволила ярости, что была стократ холоднее этих вод, этого снега, чуть поутихнуть.

-Кажется, с однодневками покончено, - Ранка медленно поднял руку, указывая куда-то вперед, в пургу. - Твой зверь справился даже быстрее, чем я предполагал.

-Но не так споро, как думалось мне, - Ласточка покачала головой - обрамлявшие шлем перья задрожали, переливаясь всеми мыслимыми цветами. - Возможно, он еще не вошел в полную силу…последствия неудачного перехода… -Причина вполне может быть и в ином, - проговорил Ранка. - Этот мир - сущее бедствие. Взгляни.

Латная перчатка, повинуясь воле хозяина, истаяла, открывая взору бледную кисть, сплошь обтянутую полупрозрачным слоем: на гладкой, тоньше волоса пленке беспрестанно расцветали и гасли узоры, подобные маслянистым разводам на поверхности воды. В одном месте слой истончился до того, что была отчетливо видна кожа - мелкая, не крупнее ногтя прореха появилась и тут же заросла вновь.

-Вуаль изнемогает, - тихо произнес он. - Здесь повсюду Горькая Падь…она тлеет даже в самой их крови. А крови однодневок мы нынче пустили вдоволь… -Не самая трудная задача. Третий принц был прав, когда говорил мне, что здешние однодневки обладают выносливостью обыкновенного голубя. В условиях, в которых погибнет голубь, погибает и один из них, - Ласточка задумчиво коснулась маски двумя пальцами. - Уже успела увериться в том на практике. Один из тех, кого я взяла внизу, не вытерпел даже первичных метаморфоз.

-Они слабы, то верно. Но помни о Горькой Пади. Помни о том, что этот мир не избегнул и ядовитых семян Пади Пустоты.

-Не поминай всуе, - сапфиры вновь сверкнули. - Не поминай, когда мы не одни.

-Когда мы…что? - резко обернувшись, Ранка уставился на то, что казалось не более чем рябью в воздухе. - О, вот в чем дело…нас с тобой смеет подслушивать какая-то подлая душонка. Покажись немедленно - и смерть твоя будет быстрой, негодник.

-И правда, к чему этот маскарад, первый координатор? - слова, сказанные на чужом языке, в устах Ласточки звучали даже холоднее обычного. - Явите себя, пока еще не поздно. Быть может, я даже позволю вам объясниться, что вы собирались делать, прокравшись за наши спины… -Ничего плохого, грозный легат, - быстрым, сбивчивым тоном пробормотала завернутая в светозащитный кокон фигурка, вываливаясь из воздуха. - Совсем ничего плохого-скверного. Корабль сорняков - опасное место, ходить-шагать без тенеплета только дурак будет.

Ранка презрительно скривился под своей маской. Первый координатор Соой, как и все прочие слуа, роста был невеликого - взгляд его, будучи направлен прямо, упирался ему и Ласточке в лучшем случае в живот. Подстать росту была и успевшая стать легендарной твердость духа уроженцев Ночных Земель: расхожая шутка гласила, что воин слуа, оставшийся в одиночестве, будет равно бояться как отступить, так и продвинуться вперед хотя бы на шаг, в итоге померев на месте от страха. Полагавшиеся в первую очередь на плоды своей науки - жалкие клочки давно минувшей эпохи - и в последнюю - на собственные силы, трусливые и непостоянные воины-миражи были последними, с кем любое здравомыслящее существо в любом из миров пожелало бы иметь дело.

-Спешу доложить-рассказать, грозный легат, - низко поклонившись Ласточке, затараторил Соой - речь его была столь же нервной, что и походка. - Все сорняки внизу убиты-перерезаны. Их каналы в наших руках, разобраться было нетрудно. Технология связи сорняков недалеко ушла от громких криков.

-Отрадно слышать, что хоть какие-то успехи вам сопутствовали, - не скрывая утомления, проговорила Ласточка. - Что вы сумели добыть оттуда?

-Все в точности, как и было доложено. Кланы сорняков бьются-грызутся меж собой вовсю. О нас никто не знает, точно-точно. Верьте-доверяйте мне, грозный легат, - закутанный в черное в который раз тряхнул головой, скрытой за тяжелым шлемом. - Мы установили также, где искомое логовище, оно сейчас в осаде. Из-за ошибки-промаха при схождении мы угодили не в то место, верно, но мы не так уж и далеко… -Это все вести, что вы мне принесли?

Соой, в очередной раз поклонившись, двинулся вперед - типичным для его вида быстрым и суетливым шагом. Нервозность и раздражительность в каждом движении была, как давно еще узнал Ранка, едва ли не ведущей из их отличительных черт, достигая своего предела в моменты, когда слуа злился или ему угрожала опасность - там же брали корни их молниеносная реакция и поистине бешеная скорость.

-Нет-нет, грозный легат, - остановившись в каких-то двух шагах от своей собеседницы, забормотал Соой. - Еще вести есть, печальные-горькие вести для вас. Больше половины моего полуполка разбито-рассеяно из-за ошибки при схождении. Командный круг разомкнут, потери велики. В таких условиях продолжать неразумно-неуместно. Молю о дозволении отступить… -Даже не помышляйте о том, - от одного только тона, взятого его собеседницей, Соой весь сжался, став еще более походить на комок грязной ветоши с тяжелым дыханием. - Мне потребуются все до единого, в том числе и ваше воинство, пусть даже толк от него и ничтожно мал. На этом все?

-Нет, грозный легат, - слуа в который раз отвесил низкий поклон. - Вы приказали сообщить-донести до вас, если мы найдем вашего оруженосца. Боюсь-опасаюсь, но должен дать вам ответ, грозный легат - мы его все-таки отыскали… Стены узкого коридора были перепачканы кровью. Тел, однако, на пути не встречалось: воины-миражи слуа, получившие приказ замести следы, явно намерены были сделать это со всем тщанием. Черный дымок, затекающий в распахнутые иллюминаторы откуда-то сверху, позволял предположить, что работа их была в самом разгаре.

-Ты весьма настойчиво рекомендовал мне принять его, Ранка. -Так и было.

-Ты говорил, что сын твоей младшей сестры, пусть и не бывал прежде в походе, пусть обучение его еще не окончено, уже достаточно хорош, чтобы сгодиться для меня.

-Обычным порядком минули бы годы, прежде чем Шелест получил - если получил бы - свой прощальный цветок, но нынешняя ситуация буквально молила о том, чтобы воспользоваться обходным путем, не так ли?

Пара двигалась неспешно, оставляя позади затянутые дымом коридоры, опустевшие каюты, пробитые выстрелами трубы и перевернутую, часто вовсе изломанную в клочья мебель.

-Напомни, какую плату ты взял с него за представление?

-Вполне удовлетворительную, но спешу уверить тебя - причин для беспокойства как не было, так и нет. Да, я ввел в твое соцветие еще одного своего родича, к тому же… -…имеющего перед тобою долг.

-…но ведь и ты связала его клятвами, не так ли? Невозможность действовать согласно твоей воле и уж тем более - любые действия вопреки ей, полностью исключены. В противном случае он просто не смог бы принести обеты, ты же знаешь.

-Слуа так и не сказал, что именно случилось - лишь то, что мой оруженосец жив…пока что. Я питаю надежду, что он все-таки будет стоить хотя бы части тех слов, которыми ты терзал меня в дни минувшие.

В конце очередного коридора Ласточка замерла, пропуская через себя слабейшую тень почти уже угасшего эха. Сочтя, что услышала достаточно, она повернула к спутнику лицо - вернее сказать, богато украшенную маску, за которым то скрывалось.

-Похоже, это здесь, Ранка.

Без лишней спешки, но и не медля больше положенного, пара проследовала на звук: то был слабый, едва слышный стон, потонувший под конец в столь же тихом треске льда. Позади осталась очередная каюта - и несколько воинов-миражей, выволакивавших оттуда тела бывших хозяев: со стороны могло показаться, что трупы просто-напросто скользят по воздуху, подхваченные неведомой силой. Пройдя еще немного вперед и поднявшись по ступенькам на палубу выше, пара вновь повернула, и, наконец, остановилась, достигнув источника звука.

Тело замерло в позе весьма причудливой - на середине торопливого шага, с прижатыми к горлу руками. Клочки легчайшей ткани изумрудно-зелеными пятнами рассыпались по полу вперемешку с осколками льда - лед же, до краев налитый лазурной дымкой, успел уже покрыть собою достаточно обширный участок ближайших стен.

Постаравшись, можно было различить тоскливую песнь - лед обращал в нее крики, что были закупорены внутри.

-Шелест, - безучастным тоном произнес Ранка, разглядывая тело.

-Похоже, мне теперь надобен новый оруженосец, - столь же прохладно отозвалась Ласточка. - Кажется, он еще жив?

-Соой не обманул, - Ранка тихо кивнул. - Выше рта уже лед, но метаморфоза еще далека от завершения, что легко заметить по глазам. Видишь, они отреагировали на наше появление и продолжают дрожать?

-Значит, внутри яда все еще недостает, - задумчиво протянула Ласточка. - Быть убитым собственным прощальным цветком…на моей памяти это впервые.

-Случай весьма любопытный, - Ранка склонил голову набок. - В обычной ситуации его бы сберег доспех, но, похоже, из-за ошибки при переходе произошло крохотное, совсем незначительное смещение… -Судя по направлению роста льда, укол был совершен в ногу. Цветок неожиданно сместился внутрь вместе с целым сегментом доспеха… -Досадно, что он не сумел расслабиться. Излишнее напряжение в момент начала метаморфозы почти всегда отрицательно сказывается на конечном результате.

-На мой взгляд как раз наоборот - общая композиция получится не такой постылой. Мало кого подобная метаморфоза успевает застать в движении, да и эти обрывки пали очень удачно…почти как лепестки…или листья… -Пожалуй, в твоих словах есть доля истины. Если желаешь, я могу что-нибудь с этим сотворить.

-Достанет ли тебе времени?

-Вполне, - в руках Ранки уже было зеркальце - и росло на глазах. - Основная тема уже просматривается мною довольно четко - внезапный приход холодов, смена сезонов…нужно только добавить ей смыслового богатства…о, я, кажется, знаю. Что скажешь насчет метафоры нашего возвращения в Огражденный мир? Наступление верных Королеве войск оказалось столь стремительным, что враг был разбит раньше, чем осмыслил, что свершилось, и все, что теперь осталось уцелевшим - безмолвно взирать на победоносное шествие…а эти разбросанные лепестки…листочки…пожалуй, можно представить как… Глаза Шелеста вновь задрожали. Тело, обескровленное и большей частью переплавленное в лед, доживало последние, исполненные чистейшей муки минуты. Дождавшись, пока зеркало не закончит рост - теперь оно едва умещалось в руке - Ранка приблизился к будущей статуе, медленно обходя ту по кругу.

-Да, полагаю, что управлюсь быстро. Немножко обработать и можно смело упаковать, - протянув пальцы к зеркальной глади, он осторожно коснулся ее. - Передам тебе, когда все завершится. Думаешь выставить его в Нетленных садах или же у себя?

-Пока еще нет уверенности. Едва закончишь здесь, передай соцветию мое слово. Пусть сочтут павших и перепишут имена - когда мы вернемся домой, те, кто имел пред ними долги, будут рады узнать, что ныне свободны, - осторожно обогнув ледяное изваяние, ледяным же тоном произнесла Ласточка, направив свой решительный шаг в сторону ближайшей двери. - Я пойду встречу Инея. Нам не должно задерживаться здесь дольше необходимого.

-Мудрое решение, - в голосе Ранки заскользили веселые нотки. - Знаешь, все это навеяло мне несколько славных воспоминаний…скажи, ты ведь еще помнишь те времена? Помнишь, как наставники дни и ночи напролет гоняли нас по аллеям Нетленных садов, отделив зрение и слух?

-Забудь об этом.

-Очень того желал бы. В свой первый год я был близок к тому, чтобы измыслить десяток новых богов и молить их о пощаде, - Ранка звонко рассмеялся. - А что до тебя?

-Займись делом, которым желал заняться, - свой ответ Ласточка дала, даже не потрудившись для того обернуться. - А я пока проведаю Инея. Я желаю, чтобы к нашему возвращению все было готово.

-Я приложу все… Остаток фразы Ласточка упустила, не видя в том, впрочем, большой беды. Из глубин памяти поднялось несколько старых картин, запечатлевших те самые времена, о которых поминал Ранка. Пришло в голову, быстро, впрочем, отхлынув, и видение украшавшего когда-то ее одежды ледяного цветка - то был традиционный подарок для тех, кто отправлялся в свой первый поход.

В первый же день цветок раскрошился, невесомой пылью просыпавшись на землю чужого мира. Остановившись единственно для того, чтобы смахнуть прочь осевшие на доспехе ледяные крупинки, она двинулась дальше - и больше никогда уже не оглядывалась назад.

Первый труп обнаружился еще на подступах к взлетной площадке - окровавленный однодневка заполз за какой-то закрепленный на палубе контейнер, у дверей которого его и нагнала смерть. Два других встретили ее на небольшой, в три ступеньки, лесенке - встретили рассеченной до кости спиной и вырванным горлом. Тех, что были после, сосчитать, явись такая мысль в голову, оказалось бы весьма затруднительно - для того пришлось бы составлять все эти тела воедино.

Розоватый от крови снег приятно хрустел под ногами - его все еще хранящая белизну родня продолжала сыпаться с ночного неба, растекаясь по изодранной в лоскуты форме, спадая в вывернутые из суставов руки, запрыгивая в жуткие резаные раны, ручейками затекая в распахнутые рты и остекленевшие глаза. Ветер с веселым перезвоном катал по палубе стреляные гильзы - часть из них он успевал отвести от края, другая же срывалась прямо в беспокойные темные воды.

Миновав место былой бойни, она не смогла совладать с желаниемпоближе поглядеть на малый воздушный корабль однодневок - грубой конструкции аппарат с огромным до нелепости винтом. Задержала взгляд на алой звезде - вероятно, герб рода или клана - осторожно коснулась обтекаемого корпуса, открыла крупную, забранную сверху стеклом, сдвижную дверь. Воспоминания о днях юности, проведенных под чахлым солнцем Остывшего мира, обыкновенным пилотом вначале “Стрелолиста”, а после и “Отсверка”, явились в сознание без всякого приглашения - изгонять их прочь она не спешила. Разглядывая кабину - сделанная под этих недоразвитых существ, она была слишком низкой, чтобы стоило даже пытаться туда пролезть - вновь переживала, почти как наяву, каждый вираж в сизо-сером небе, каждый порыв воздушного потока, что, обтекая корабль, передавался частью и крепко связанному с ним хозяину. Вспоминала полеты над самыми верхушками заснеженных деревьев - подстрелить тебя могут только прямо над собой, но тогда уже слишком поздно, тогда вниз уже сброшены и летят, вытягивая жизнь из всего, чего коснется их мертвенное свечение, Испивающие Цвет… Стоило сохранить кого-нибудь из однодневок в живых - кого-нибудь, кто мог бы управляться с этой штукой. Кого-то, у кого она могла бы взять это знание и насытить свое любопытство… -Не ждал тебя так скоро, Ласточкины Крылья.

-Я тоже не ожидала, что ты вновь меня ослушаешься, Иней, - обернувшись, она спокойно встретила тяжелый взгляд. - Ты должен был вернуться ко мне сам, как только здесь со всем было покончено. Не заставлять меня отправляться на твои поиски.

Ко всем тем бессчетным дарам, что преподносились ей еще при рождении, взрослая особь фомори добавляла по обыкновению еще один, взращивая со временем вне зависимости от собственных желаний - умение внушать если не страх, то как минимум здоровые опасения любому существу, что имело несчастье оказаться к ней слишком близко. Иней исключением из правила вовсе не служил, более того, вписывался в это самое правило даже слишком прочно - мало кто счел бы соседство с его долговязой фигурой, пусть и кратковременное, чем-то счастливым. Традиционное одеяние из рыбьей кожи, перепачканное кровью однодневок, было сплошь увешано трофеями. Нашлось здесь место обломкам чужого оружия и лоскутам, выкромсанным из одежд и кожного покрова жертв - если, конечно, таковые у них находились. Хватало среди прочего костей и перьев, пересушенных или вплавленных в ледяные сосуды внутренних органов самого разного вида, чудной формы осколков или намертво закупоренных колб, в которых плескались в лучшем случае жидкости, в худшем же наполнением служил невыносимо яркий, явно живущий своей жизнью, свет. Длинный, белого меха плащ украшали скальпы крылатых дев из Остывшего мира, воротник был исчерчен десятками серебряных нитей - по одной за каждую удачную охоту. Колыбельная Песнь, заткнутый за простой пояс из плетеных шнуров белый клинок, не отличался ни размерами, ни причудливой отделкой, не было вырезано на кости и каких-либо символов.

Подняв взгляд выше, на лицо, обрамленное молочно-белыми волосами - безмерно длинные и где аккуратно сплетенные, где просто спутанные, они спадали далеко вниз по спине - важнее всего было не всматриваться в тот лик слишком уж пристально: в конце концов, вернейшим из способов заработать головную боль была и оставалась во все времена заведомо тщетная попытка отыскать ту незримую границу, что раскалывала тело каждого фомори надвое. Правая половина лица Инея, изукрашенная клановыми рисунками, имела пусть и бледную, но все же плоть, которой вполне можно было коснуться - о чем свидетельствовало множество шрамов, на той плоти расселившихся. Левая доля все того же лица могла сойти за телесную лишь изредка, да и то - лишь в родном краю, краю чужому же каждый фомори являл свою истинную суть: по одну сторону неуловимого разреза - облеченную в плоть, и по другую - полупроницаемую, зыбкую, почти просвечивающую насквозь. Глаза Инея - тот, что был вполне материален, и тот, что напоминал о себе лишь холодным мерцанием - смотрели на Ласточку, впрочем, одинаково недовольно.

-С делом, которое ты мне поручила, мог справиться любой из твоих воинов, - голос фомори был даже более хриплым и сухим, чем обычно. - Но ты послала не одного из них, а меня. Почему так? В них у тебя меньше веры? Возможно, но причина все же не в этом… -Иней… -Причина в том, что ты желала показать им пример. Желала вселить в них страх, желала напомнить, почему ты стоишь над ними, почему приказываешь, а не служишь - а для того тебе нужен был я, проливающий чью-то кровь на их глазах, - с частью прозрачных губ сошел усталый вздох. - Я сделал все, как ты желала, Ласточкины Крылья. Теперь каждый из них дважды подумает, прежде чем посягать на твою власть - особенно после того, что случилось с королевским Полуночником. Я сделал все, как ты желала, хотя разрушить этот замысел было бы не труднее, чем разгадать. Например, я мог сделать все куда быстрее, - фомори махнул правой рукой в сторону разбросанных по площадке тел. - Сделать куда чище. Мог, но не сделал. Так чем же ты недовольна?

-Не притворяйся, что не понимаешь, - чувствуя нарастающее раздражение, протянула Ласточка. - Подобного начала не ожидал никто. У меня остался лишь один корабль, да и тот по нашу сторону. Потери при переходе… -Я предупреждал тебя, Ласточкины Крылья, - Иней пожал плечами. - Я предупреждал, что тебе следует быть готовой к лишениям, вступая в Огражденный мир.

Для последних слов было использовано старое наречие фомори - одно из тех, что так и не удалось искоренить с течением веков. Глубинное значение в этом случае несколько менялось: там, где изначально предполагалось быть “в страхе заслонившемуся”, вырастало нечто, весьма близкое к “умелой защите”, если вовсе не к “дающему отпор”. Маленький бунт или не самая умелая шутка - чем бы это ни было, Ласточка решила оставить то без внимания.

-Быть может, и ты теперь присоветуешь мне отступить, как давеча Соой?

-Было бы разумным ходом. Твое соцветие потеряло больше половины воинов, и это - еще до начала, собственно, боя.

-В бою же не лишилось ни одного, - вскинув голову, бросила Ласточка.

-Все впереди, - тут же парировал фомори. - Эти люди не знали о нас, не были готовы. Те, с которыми ты ищешь встречи, будут иными.

-Их ждет та же судьба, - каждое слово до краев было налито презрением.

-Я бы советовал тебе… -Я не могу отступить, Иней, - оборвала его Ласточка. - Не сейчас, после того, что мы уже содеяли с Полуночником. Не здесь. Не в этом мире.

-И почему же… - покосившись на брошь с перелетной птицей, фомори прищурился. - Это то, что я думаю?

-Зачем задавать мне вопросы, на которые тебе самому ведом ответ? Ты же умеешь читать цвета.

-Ты наконец решила воспользоваться своим правом поселения, - прохрипел Иней. - Теперь я понимаю, откуда вся эта тревога последних дней, но…сейчас? Здесь?

-И вновь, ответ на свои вопросы ты вполне сумел бы отыскать сам, - вздохнула Ласточка. - Последний налет на Остывший мир, как тебе должно быть известно лучше кого бы то ни было, окончился не чем иным, как нашим постыдным бегством… -Шансов не было изначально. То была авантюра, от начала и до конца.

-…но это полбеды. Истинная беда в том, что мое положение при дворе, и без того не слишком-то устойчивое, ныне и вовсе подвешено на одном-единственном волоске. И мне дорогого стоило отговорить третьего принца от решения обрезать его, - с холодной злостью продолжала она. - Пройдемся немного?

Путь до края занял меньше минуты - переступив через очередное тело, Ласточкины Крылья остановилась, легонько коснувшись своей маски. Та, повинуясь неслышному приказу, тут же принялась таять - и вскоре лицо ее уже было открыто в равной степени снегу, ветру и Инею. Глядя сквозь белую завесу, ища далекие огни - единственные знаки того, что где-то там, в ночи, еще бьются меж собой однодневки - она продолжала говорить - тихо и размеренно:

-Я прошла шесть миров, Иней. Шесть миров с моей помощью были брошены к ногам Королевы и для бессчетного множества иных служила я первым вестником перемен. Я видела миры, сотканные из живого света, видела города, где маски носят лица, видела вечную ночь, что породила слуа… -Но свой выбор остановила на Огражденном мире. Почему?

-Потому что единственный мир, к которому ныне приковано больше внимания, чем к нему - Остывший, - тут же последовал глухой ответ. - Война Оттепели длится слишком долго и Королева встревожена этим не меньше, чем прочие. Она не остановится, пока Остывший мир не перестанет быть, а его дерзостный царек не будет призван к ответу за свое своеволие. Пока он не преклонится пред Ней и не преподнесет свой оставшийся глаз в знак смирения. Пока не претерпит метаморфозы, чтобы стать тем, что Ей угодно… -И это приближает нас к… -О, ты изволил, наконец, дойти до ответа сам? Похвально. Если бы ты чаще бывал при дворе, то не задал бы мне и вопроса. Огражденный мир должен был вскормить нас еще давным-давно, должен был стать ступенькой, взойдя на которую, мы положили бы конец разом и Войне Оттепели и всем прочим смутам. Но итог… - тяжело, устало проговаривала Ласточка слово за словом. - Он был не тем, какого желала Королева. И он не есть то, что должно оставить безнаказанным. Иначе уже очень скоро мятежные и недалекие умы узрят тенденцию там, где ранее узрели прецедент. А это последнее, в чем мы сейчас нуждаемся… -Иными словами, ты хочешь воспользоваться своим правом лишь потому, что этот мир стал очередным символом… -Еще не стал, но скоро таковым будет, - кивнула Ласточка. - Символом, что все осталось по-прежнему, что Династия незыблема. Что не будет мира вне Ее власти и врага вне Ее гнева.

-Это объясняет выбор, но не спешку, с которой ты его сделала. Впрочем, если быть до конца честным, мне давно уже ведомы все причины до последней, - фомори едва заметно улыбнулся. - Даже те, о которых ты решила смолчать.

-Вот как? - лицо Ласточки осталось недвижимо. - Быть может, поделишься этим знанием и со мной?

-Если Огражденный мир падет, все, кто томились в его прибежищах, будут пробуждены ото сна, - просто ответил Иней. - У тебя там слишком много родни. И слишком многие из них имеют больше прав на этот мир, чем ты.

-Ты сказал правду, - не скрывая недовольства, выдохнула она. - Но ради своего же блага, остерегись ее повторять.

-Тогда я вновь задам тебе вопрос, Ласточкины Крылья. Уверена ли ты в своем выборе?

-Вполне. Смотри, - вытянув из одежд небольшое зеркальце - чуть меньшего размера, чем у Ранки - она простерла над ним свободную руку, заставив поначалу гладь его приобрести цвет молочно-белый, а после и вовсе затянуться легким туманом. - Вот поселение, которое я избрала. Здесь будет заложена столица моих новых земель.

В туманных клубах тревожно мерцало оконце - напрочь лишенное цвета и не такое четкое, как бы того хотелось открывшей его.

-Не так давно я приказала принести все, что касается этого поселения. Оно очень близко к месту, где мы находимся сейчас.

-Я вижу реки… -Да, воды здесь обильные. Среди того, что мне принесли, были также слова, что возводили это место, осушая болота. А вот, вероятно, ядро поселения… Повинуясь небрежному жесту, изображение тревожно моргнуло и сменилось иным - теперь среди туманов колыхалась картина высокого прямоугольного здания с многоярусной колокольней и тонкой золотой башенкой, что служила основанием безмерно длинному шпилю.

-Эта ветхая крепость отлично подошла бы для моих кораблей.

-Корабля, ты желала сказать.

-Не гневи меня попусту, фомори. Эхо уже поплатился… -Ты вольна приказать мне броситься на свой меч, с этим никто не спорит. Как вольна и остаться после в приятной компании своих сородичей, - Иней усмехнулся. - Но что-то говорит мне, что ты повременишь с карой и сегодня… -Умолкни, фомори.

-Вы не ожидали крупных потерь. Вы не ожидали глупых ошибок. Но теперь вынуждены кушать что одно, что другое целыми ложками. Действительно ли ты желаешь еще и сесть поближе к самому котлу?

-О чем ты говоришь?

-Все о том же, Ласточкины Крылья. О том, что наших сил, спасибо Эхо и его глупости, теперь недостаточно, чтобы продолжать. О том, что тебе стоит отступить сейчас, пока еще не поздно. В той ошибке нет твоей вины, но онабудет в поражении. Этот мир однажды уже показал зубы, было бы неразумно напороться на них дважды.

-Теперь все будет иначе. Едва дитя Огражденного мира займет свое место в Колыбели, все преграды падут, разрушенные мосты воспрянут, а утерянные тропы вновь будут открыты.

-Его еще нужно добыть.

-Ты смеешь сомневаться в успехе? Король наш… -Я лишь смею помнить, что в прошлый раз даже Его силы оказалось недостаточно. Что Он потерял стократ больше, чем желал заполучить. Что Он оставил вас. Что Он бежал.

-Иногда я задаюсь вопросом, почему сохранила тебе жизнь, Иней. Речи, подобные тем, что ты ведешь сейчас - прямой путь в небытие, и не только для того, кто рек, но и для того, кто позволил им быть изреченными. Иногда я вопрошаю себя… -Но ведь ответ весьма прост, - раздвоенное лицо вновь тронула слабая улыбка. - Я нужен тебе, Ласточкины Крылья.

-Ты закоренелый мятежник, что бился за проигранное изначально дело раньше, чем мои предки впервые взяли в руки оружие, - Ласточка раздраженно махнула рукой и зеркало, до того момента послушно державшее окно отворенным, тут же приняло прежний вид. - Ты жив лишь потому, что когда Королева в своем бесконечном милосердии и мудрости объявила о помиловании, выказал достаточно ума, чтобы воспользоваться единственным своим шансом. И после всего, что было для тебя сделано, ты позволяешь себе… -Мы ведь оба помним, почему то помилование было объявлено на самом деле. В те годы Остывший мир впервые осмелился ударить в ответ, - задумчиво произнес Иней. - И пусть этот удар и не нанес нам почти никакого вреда, его оказалось достаточно, чтобы вселить беспокойство. Возможно, даже в Нее. Что же до меня… - фомори вздохнул. - То, что я сменил Одиннадцать давно сгинувших царей на одну живую Королеву, вовсе не значит, что ее дело мне больше по душе. Когда я сражался за них, мне было незачем жить. Сейчас же все иначе, не знаю уж, к счастью или сожалению… -Я не понимаю тебя, фомори.

-Ты помнишь о моем сыне? -Конечно. Но все равно не понимаю, при чем тут он. Ты просто желал уберечь свою шкуру.

-Вот как? Не забывай - в те далекие дни, когда мы сражались по разные стороны, ты дважды была бита.

-Но когда мы сошлись в раз третий, я тебя одолела.

-И оставила в живых. Потому что тебе нужен был кто-то, кто мыслит иначе, чем вы. Кто говорит не то, что от него хотят услышать. К кому можно повернуться спиной.

-Ты надежно связан клятвами. Естественно, я могу это сделать.

-А ведь я спас тебя. В последний наш раз в Остывшем мире. Когда ты падала с их мертвого неба… -И я закрыла глаза на то, что ты меня коснулся, за что тебя полагалось казнить на месте, тем самым сохранила твою жизнь в ответ. Долг уплачен и закрыт, а будь не так - я бы уже расплатилась по нему иначе.

-Охотно верю, - невесело рассмеялся фомори. - Но, что бы ты ни говорила, к моим советам ты часто прислушиваешься. И никогда не споришь с фактами.

-Последнее было бы деянием поистине глупым.

-Тогда послушай, что я скажу тебе сейчас. Наперво - следом за Эхом тебе следовало избавиться и от Ранки. Этот слизняк метит на твое место уже давно… -Это не новость.

-…и воспользуется любым шансом. Он который год выискивает твое истинное имя… -В таком случае ему суждено искать до конца времен. Ранка нужен мне, как и ты. Пока что. Этот твой совет оказался совершенно бесполезен, Иней. Каков будет следующий?

-Не ослабляй бдительности. Ты никогда еще не бывала в Огражденном мире, в отличие от меня… -…и моих сестер. Но виденное мною сегодня убеждает лишь в том, что до победы осталось недолго. Этот мир падет, как и все прочие. Все, что он сделал в прошлом - выиграл себе немного времени. Королевское кольцо уже здесь. Едва только “Буревестник” полностью воплотится, для наших врагов все будет кончено.

-Стремишься ли ты убедить меня? Или слова эти звучат для кого-то другого? Кого-то, кто все же сомневается в успехе дела?

Ласточкины Крылья хранила молчание.

-Кого-то, кто тебе так хорошо знаком? Кого ты видишь, смотря в зеркало?

Она молчала. В том числе и потому, что почувствовала приближение - и, резким жестом приказав фомори утихнуть, обернулась. Маска вновь скрыла лицо, сапфиры гневно сверкали в лунном свете.

-Легат-провозвестник, - в присутствии Инея Ранка взял тон подчеркнуто официальный - и не забыл не только о полном ее титуле, но и о коротком поклоне. - Ваше соцветие сплетено, в строю чуть больше четверти воинов. Тропы открыты, готовы ступить на них по вашему слову.

-Что говорят слуа?

-Теневод Соой передал, что у них все готово. Судно сие будет затоплено, едва мы покинем его. Воины-миражи отправятся сразу за нами.

-Прекрасно, - голос Ласточки стремительно креп и наливался прежним, хорошо знакомым всем холодом. - Мы выступаем немедленно. Займите свои места.

Ответа не прозвучало - но в нем и не было никакой нужды. Зеркало вновь затянулось туманом, но теперь он вовсе не собирался оставаться в плену серебряной рамки: белыми щупальцами вырываясь наружу, стекал вниз, становясь плотнее, клубился вначале у самых ног ее, но постепенно поднимаясь все выше и выше.

Мы - перелетные птицы Ее.

Она говорила - одной лишь мыслью своей.

Первыми в мир мы снисходим, первыми прочь улетаем. Она говорила - и слова ее разносились по мертвому, опустошенному кораблю однодневок, вливаясь в разум каждого из ее соцветия.

Первыми власть мы Ее предрекаем, первыми имя Ее превозносим. Она говорила - зная, что каждый из них сейчас повторяет за ней, каждый добавляет себя к общему хору.

Первые жертвы для нас, первыми враг нас встречает. Мы - перелетные птицы Ее. Мы лишь гибель несем и оставляем лишь падаль. Это посланье постигнуть способен любой. Мы - перелетные птицы Ее. Наш не прервется полет до последнего вздоха. Наш не прервется полет до последнего солнца. До горизонта последнего мира наш не прервется полет… Туман поднимался все выше. Переход на заведомо возведенные тропы - не так уж важно, старые или проложенные вновь - разительно отличался от схождения в чужой мир: на смену ощущению, что всю сущность растягивает в разные стороны на неких незримых гарпунах пришел лишь приятный холодок. На миг открыв глаза - ни Инея, ни Ранки уже было не видать - она вновь сосредоточилась на переходе, вновь уступила туману, что успел уже подобраться к самому горлу. Восстановив связь с соцветием, скользнув сознанием своим в незримую сеть, что была натянута меж ними всеми, машинально проверила, нет ли раненых, как проходит переход у самых молодых и неопытных, каждый ли готов к бою. Сформировала первые приказы - язык воинов Королевы, пестрящий образами, отсылками к ощущениям, иносказаниями и туманными намеками, народившимися за века скитаний по мирам, всегда казался ей неизмеримо богаче того, что обычно использовался в повседневной жизни.

Соцветию стечь на тропы, дважды сухо вниз, перешить левое крыло добела, шестому венцу убавиться, через снежницу по нитям поперек, однодневок впрямую, взять оттенок замерзших листьев… Туман застилал взор. Готовясь отдаться ему без остатка, дать себя унести, выдавить прочь из этого мира на тот слой, что был доступен лишь им, на тропы, что сократят любое расстояние до пары шагов - и унесут любую душу, не умеющую их читать, бесконечно далеко от цели - она позволила себе еще пару слов, столь долгожданных.

Огни зычно вызревают, хлещем впрямь, нареченные стебли часами зачались. На том, более простом и скучном языке, что был в ходу у не ведавших войны, это звучало далеко не так красиво.

Идем же. Наше королевство ждет.Северное море. Свет в каюте не горел, больше того - обе лампочки давно были выкручены и убраны в верхний ящик крохотной прикроватной тумбочки. Свет в каюте не горел, но ее единственному обитателю вовсю хватало и той ничтожно малой порции этого самого света, что дарила луна - а не проскальзывай в единственный иллюминатор и ее чахлые лучики, он бы все равно нисколько не огорчился.

В конце концов, тьма уже третий час как перестала быть помехой.

Человек, сидящий на гладком, покрытом лаком полу, был полностью обнажен - одежда, что совсем недавно еще покрывала его смуглую кожу, пару часов назад была аккуратно упакована в продолговатый металлический ящик без единого отверстия: открыв его сейчас, внутри удалось бы обнаружить лишь тонкий слой пепла. Кожа, впрочем, тоже не оставалась прежней, постепенно расставаясь со своим естественным цветом: тщательно втертое масло, имевшее тонкий и отчасти даже приятный аромат, делало ее все светлее, не добравшись пока только до шеи и лица - лица до того спокойного, словно его хозяин сейчас и вовсе пребывал во сне.

Протянув руку, он поднял покоившийся до того на коленях небольшой шприц. Поднес к лицу. Расслабив все тело, медленно раскрыл глаза: черные, блестящие. Короткий укол в каждый - и опустевший шприц отправился на пол. Боль нарастала, мешая разглядеть хоть бы самую малость, но процедура была освоена и отточена до полного автоматизма: зрение для ее выполнения вовсе не требовалось. Опустив веки - боль, впрочем, меньше от этого не стала - он подхватил лежавший рядом с левой ногой тюбик, ловко, двумя пальцами, сорвал с того колпачок. Преображенная маслом кожа теперь встречала иной, тоже хорошо ей знакомый состав: густая клейкая мазь впитывалась на удивление быстро, источая резкий запах и тихо шипя там, где встречала след от укола, шрам, морщинку или даже родимое пятно - таяли все они, впрочем, одинаково быстро. Провозившись с мазью еще около десяти минут - и прождав около получаса после - человек стянул с кровати нож, не глядя полоснув себя по левой ладони. Тончайшая алая струйка, что успела пробиться наружу, иссякла в считанные секунды - рана же затворилась еще живее. Откинув ненужное более орудие обратно, он в несколько неторопливых шагов добрался до зеркала. Раскрыл глаза.

Зеленые, надо же.

Все лучше, чем в прошлый раз.

Следующая процедура была куда сложнее - и сулила боль куда большую. Выдавив остатки тюбика в ладонь, он принялся мягко массировать лицо, нашептывая при каждом движении нужные слова. Одни мышцы растягивались, иные - сжимались, плоть стягивалась и раздувалась, текла и застывала, подобно глине. И, словно из глины, проступало наружу что-то новое, подсказанное единственно его воображением. Покончив с этой, несомненно, одной из самых сложных - и самых творческих - процедур, он позволил себе какое-то время посидеть на краю кровати без дела, позволил боли чуть отступить, а телу - начать привыкать к свершенным метаморфозам.

В который раз повторил попробовал имя жертвы.

Мысли человека, куда бы он ни пытался их направить, неизменно возвращались к большой черной сумке, небрежно брошенной у стены напротив. Вряд ли в мире существовало общество с законами более строгими, чем законы Атласа - и то, что покоилось сейчас там, в наглухо запечатанных и обернутых слоями самых смертоносных чар контейнерах, служило, пожалуй, наилучшим аргументом в пользу того, чтобы эти законы оставались неизменными вовек.

Созданное в Атласе должно оставаться в Атласе.

Иногда, впрочем, иерархи допускали нарушение древнейшего закона. Иногда - когда на карту было поставлено слишком многое - один из их доверенных убийц получал тот или иной инструмент, что должен был послужить гарантией успеха.

И горе было тому, кого Атлас считал достойным принять подобную смерть.

Черная сумка никак не желала оставлять мысли человека. Чувствуя, как боль уступает место нездоровому возбуждению - столь знакомому, столь часто посещающему его перед работой, что обещала стать действительно интересной, он поднялся на ноги. Присев рядом с сумкой, дернул молнию в сторону и вытянул первый попавшийся контейнер - небольшой, почти полностью умещавшийся в руке.

Переодеться во все свежее он может и потом. А вот с этим терпеть уже решительно не выходит… Комнату наполнил тихий гул - постепенно нарастая, он становился все более нестерпимым. Чувствуя, как волной накатывает ярость, человек рывком поднялся на ноги, и, вернувшись к кровати, выдернул из-под подушки камень, похожий на кусок кварца. Аккуратно отложив контейнер в сторону, прижал камень к влажному от пота лицу. Закрыл глаза и попытался, заранее зная, что попытка эта обречена на провал, скрыть свое раздражение от того, кто пребывал по ту сторону.

Возникли осложнения. -Какого рода? - прошипел он - камень становился все теплее.

Один из наших людей в Блуждающей Могиле провел срочную трансляцию. Их служба безопасности только что перехватила группу лазутчиков. -Вот только не надо говорить, что вы о том загодя не ведали… Нам известны имена. Олаф Бос, Марк Венстра, Рул де Баккер. Каждый давно в розыске. Каждый достаточно силен, чтобы Могила занервничала. Согласно нашему последнему прогнозу силы за пределами Могилы, в том числе и расквартированные на интересующем нас судне, удвоят бдительность. Вам следует поступить так же. В случае, если скрытное проникновение составит сложность, вам разрешено действовать без ограничений. -Иными словами, живыми вас там никто не интересует.

Нас устроит любой вариант, в котором терминал будет доставлен в Атлас без потери функциональности. Все остальные приоритеты второстепенны. У вас на руках достаточно средств воздействия, чтобы обеспечить успех… -А что если терминал получит не Могила? Что, если вы таки просчитались, а?

В таком случае его перехватит другая группа. Сосредоточьтесь на своей текущей задаче. Орудию не должно пускаться в лишние размышления. -Что-то еще?

На этом все. Работайте. -Служу мудрости Атласа.

Последние слова человек прошептал камню со всей возможной язвительностью.

Пусть и знал, знал до боли крепко, что чувства его собеседника были развиты едва ли не хуже, чем у этого самого камня.Лиепая, Латвийская ССР. Две лампы дневного освещения - единственные, что не были расколоты выстрелами - тревожно моргали, словно о чем-то беззвучно переговариваясь меж собой - и диалог этот никак не думал завершаться. Битое стекло, просыпавшееся из их менее везучих сородичей служило крохотными островками в море давно высохшей крови.

Стекло жалобно хрустело под ногами при каждом шаге. Двери были распахнуты настежь, но дышать было по-прежнему трудно: помещение для связи, в одночасье ставшее братской могилой, никак не желало расставаться со всеми теми запахами, что обычно составляли свиту смерти.

Тела уже успели вынести. Но смотреть на все это было по-прежнему трудно.

Сбив сигаретный пепел на какой-то вдребезги разбитый пульт - бледные пальцы едва заметно подрагивали - Даниил Аверкиев прислушался, вычленяя из всех тех звуков, на которые был богат коридор, чьи-то торопливые шаги. Отбросив окурок в угол - пред глазами на миг мелькнуло развороченное пулями лицо, чей хозяин испустил дух в этом самом углу - маг медленно обернулся, коротким кивком головы обозначая свою готовность слушать.

Штурмовик “Атропы”, однако, молчал - из-под натянутой на лицо маски вырывалось лишь сиплое, чуть приглушенное дыхание.

-Вы закончили, капитан? - покончил с тишиной Аверкиев.

-Так точно, - теперь чуть качнулась уже голова его собеседника.

-Тогда докладывайте. И поживее, если можно.

-Как мы и полагали, нападение было совершено изнутри. Большая часть записывающей аппаратуры уничтожена, но похоже, все началось с сигнала, поступившего на канал, предназначенный для “глушителей”… -Доступ к данном каналу был у чрезвычайно малого числа людей, - протянул маг. -Вы установили, откуда велась передача?

-Резервный пункт связи в городе. Третья группа уже достигла цели и передала мне обстановку. То же, что и тут. Все мертвы.

-Сколько их там было?

-Всего четверо. Данный пункт связи существовал на случай критических ситуаций и хранил молчание с момента установки. О нем знало еще меньше людей, чем о канале, которым пользовались “глушители”… -И тем не менее, кто-то нашел их. Кто-то перебил всех четверых, после чего вышел в эфир и передал гомункулам, расквартированным на данной базе, нечто, что заставило их…дьявол, что это вообще было?

-Неизвестно, - глухо ответил штурмовик. - Мы все еще пытаемся восстановить эту часть записи, но по всей видимости аппаратуру уничтожили именно в целях сокрытия содержания данного сигнала.

-Но причиной, несомненно, послужил именно он. Вопрос только, как… -Мы предполагаем, что сигнал спровоцировал либо общий системный сбой, либо обнуление установленных приоритетов. Кто-то воспользовался для диверсии некоей существующей уязвимостью. Во всяком случае, это куда лучше, чем иной вариант… -Какой же? - прищурился Аверкиев.

-Перехват контроля. Сигнал, переданный “глушителям”, не свернул им мозги набекрень, а просто заставил выполнять чьи-то еще приказы. К сожалению, в пользу этой версии говорит куда больше… -Что вы имеете в виду? - опершись на пульт, выдохнул маг.

-На данной базе находилось несколько гомункулов более раннего поколения - они давно должны были быть списаны, как и все прочее старье, но… -Короче.

-Следы боя говорят о том, что когда поступил сигнал и “глушители” обратили свое оружие против персонала базы, эта часть, напротив, защищала людей. Таким образом, если некий троянец и существует, то заложен он только в головы последнего поколения.

-А так как Вторая Площадка еще год назад закончила обновление… -Да. Иными словами, под подозрением весь корпус “глушителей”.

Пальцы мага дрожали все сильнее - и очередная сигарета, вытянутая из пачки, выскочила из них, полетев на пол, в очередную лужицу давно засохшей крови.

-Что насчет тех, кто был здесь? - Аверкиев махнул рукой в сторону изрытых выстрелами стен. - Что удалось установить?

-Пока что немногое. Их держали живыми до самого нашего прихода, заставляя выходить на связь в установленное время и докладывать, что все в порядке. Если бы одному из них не удалось передать шифрованное послание, мы бы до сих пор и понятия не имели, что… -…что ваши хваленые “глушители” рехнулись и вырезали всю базу, - маг в сердцах пнул безвинный пульт. - Время смерти остальных хоть удалось установить?

-Предположительно, трое или четверо суток назад… -Трое или четверо суток, - отчаянно пытаясь скрыть страх за еще большей злостью, прорычал Аверкиев. - Трое или четверо суток назад. Ровно тогда, когда должна была отбыть “Мельпомена”.

-Мы… -И теперь экспериментальная подводная лодка, укомплектованная двадцатью баллистическими ракетами, каждую из которых накачали таким количеством чар, что хватило бы разворотить по камешку дюжину Блуждающих Могил, неизвестно в чьих руках. Сейчас, когда на Вторую Площадку наступают объединенные силы Ассоциации и Святого Престола… -Одно можно сказать со всей уверенностью - это точно не Ассоциация. Пусть в высшем руководстве и нашлось несколько предателей, даже Стальную ведьму не подпускали близко к этому проекту. Да и гомункулами она не занималась. Она не могла… -Зато мог кое-кто другой, - прикусив губу, пробормотал маг. - И я молюсь, чтобы это не оказалось правдой, - все еще дрожащей рукой расстегнув душивший его воротник, Аверкиев судорожно выдохнул. - Что у нас со связью?

-Все так же глухо. Мы испробовали все варианты, включая магические - ноль эффекта. Вторая Площадка в полной блокаде.

-Значит, пробуйте снова. Пробуйте столько, сколько понадобится. Пробуйте до результата. Хоть телеграфом, хоть голубиной почтой. Хоть вплавь до них добирайтесь, - чувствуя, как его оставляют последние крохи самообладания, почти простонал Аверкиев. - “Атропа” должна быть предупреждена. Должна узнать, пока…нет, если еще не слишком поздно…