Интерлюдия 18. Ласточкины Крылья (1/2)

Они играли в ниспровержение в летних покоях - по залам лениво тек мягкий, теплый ветерок, в открытое окно пробирался далекий плеск фонтанов. Игра длилась уже второй год, но до конца было еще далеко - откровенно говоря, основная борьба только лишь начиналась. Они играли, прерываясь на дни, недели и даже месяцы, но неизменно возвращались сюда, к столу из блестящего белого камня: одно небрежное прикосновение - и воздух над ним вновь взрезан, вновь зажжены звезды, дающие жизнь мирам, вновь излиты наружу десятки полей сражений, вновь гроздьями развешены грозные флоты и расставлены по позициям сонмища воинов. Они играли в ниспровержение, но каждый проговаривал это слово с той интонацией, которая позволяла выделить из множества существующих значений и оттенков те, что озвучивать опаснее всего - цареубийство.

-Дозволю заметить себе, мой принц, вы по-прежнему отдаете предпочтение наступлению и пренебрегаете защитой.

Ответом стал лишь легкий смех - бесплотный и бесполый. Все еще смеясь, тот, кому были адресованы последние слова, повел тонкими, выхоленными пальцами - и погасил разом два светила. Встречный удар был нанесен тотчас же: флот, не успевший вовремя перейти на мост, был пойман во временной мешок, исчах и истаял вместе с недавно погибшими звездами.

-И не скупитесь на жертвы для меня.

-Мне еще не доводилось встречать никого, кто одержал бы победу, не сходя с места, Скворец. И не жертвуя. К тому же, ты только что лишился трех коронных миров.

-А вы - целой армады. Вы считаете, что сие равноценно?

-Ты уже отпустил право владения ими следующим домам, - пальцы запорхали в воздухе, сплетая из света причудливую вязь имен. - Но теперь онибесплодны и обречены на погибель. Обещание нарушено. Тебе придется платить.

-Пожалуй, так. Но выплатив долг, я буду волен… -…будешь вынужден опасаться их, всех пяти - ведь каждый из них уже узрел слабость твоего положения, пусть даже мнимую. Но мнимое легко облечь во плоть, стоит только начать. Не ты ли учил меня этому, Скворец? Положение… -…это все, - за словами последовал легчайший кивок. - Но вы несправедливы ко мне, мой принц, если полагаете, что я забыл о том, что говорил когда-то сам.

-Поглядим.

Партия могла длиться годы и десятилетия, но в этом и была суть. Игра со всеми ее бесчисленными правилами, что менялись, пересыпаясь, словно ледяные песчинки в часах, в зависимости от фазы лун и расположения звезд, часа и дня, цвета одежд, что носили сегодня противники или того, кто из них позволил себе проронить первое слово, была пусть и не полным, но все же отражением той, иной Игры - вечной, как сама Династия.

Игры, в которой было достаточно смысла и азарта, чтобы отогнать, пусть и лишь на кратчайший миг, столь же вечную, как Династия, тоску. Чтобы присмирить, пусть и лишь на время, столь же могущественный, как она сама, голод.

Игры, что не кончится, пока есть еще миры, ее не познавшие.

-Что ж, предлагаю продолжить… Ходы делались в порядке очередности лишь изредка, лишь поначалу - когда же партия достигала того, что можно было бы, не кривя душой, назвать ее серединой, все начиналось всерьез. За переплетением сложнейших, продуманных до точки, до мельчайшего оттенка смысла каждого слова, каждого намека на намек клятв и договоров нельзя было разглядеть и крупицы истинного смысла, ловушки, расставляемые на годы вперед, множились, казалось, ради самого процесса. Десятки фронтов разрастались, пока не становились сотнями. Миры сгорали и лопались, как мыльные пузыри, созвездия гасли небрежно затушенными свечами. Играя одной только живой мыслью, противники перекраивали, снова и снова, многослойную ткань, заключая союзы, которым суждено было быть разорванными миг спустя, в пределах одной секунды одерживая разом блистательные победы и терпя горькие, позорные поражения. Для игры был, несомненно, немаловажен острый ум, но превыше того ценилась устойчивость сознания - как к вторжениям извне, призванным выдрать из соперника драгоценные планы, так и к истощению, что рано или поздно опускало свою бесконечно тяжелую руку на плечо игрока.

Сегодня они, впрочем, частенько позволяли себе отвлечься - благо повод для разговора не было нужды измышлять попусту.

-Они уже выступили в Огражденный мир.

-Да, мой принц. Одно полнокровное соцветие со своим кораблем и полуполк из Ночных Земель. Переправить больше при нынешних условиях мы, увы, не способны.

-А я-то слышал, что условия для перехода нынче сложились идеальные… -Дозвольте мне узнать имя того, кто посмел облечь в слова подобную ложь, мой принц - и уже завтра он расстанется с душой. Идеальное соответствие с Огражденным миром возникает, осмелюсь вам напомнить, крайне редко. Почти идеального удается, соблюдая все необходимые ритуалы, добиться за семь годовых и один суточный цикл по их меркам. Учитывая, сколь стремительно течение времени в тех краях, нам прежде приходилось довольствоваться в самом лучшем случае неплохими условиями, но мы бы не начали действовать, если бы вполне сносные для согласования не были предсказаны на сегодня.

-Вполне сносные, - тонкие губы прорезала усмешка. - Мы ведь оба знаем, что таится за этими словами, Скворец.

-Крупных потерь не ожидается, мой принц. В хрустальных кругах… -Круги иногда показывают слишком много. А часто еще больше скрывают от взора. Как бы то ни было, им лучше преуспеть. Я устал томиться в ожидании, Скворец, - золотые глаза за золотой маской чуть сузились. - Я устал ждать, когда смогу вернуться. Огражденный мир принадлежит мне, как и каждый, рожденный в нем. Я устал… -Мой принц… -Кого Она избрала? Кто был послан?

-Королева вняла смиренному предложению вашего брата. Третий принц ввел в игру свою фигуру.

-О, - украшенный перстнем палец коснулся маски. - Мой дорогой затворник наконец высунул нос из норы. И кого же он предложил Ей? Не ту ли самую, что недавно была бита в Остывшем мире?

-Никто не сражается так отчаянно, как тот, чье положение висит на волоске, мой принц. Ведь положение, вы знаете… -…это все. Значит, Перелетные Птицы вновь спорхнут с их небес… -Именно так мой принц. И во главе стаи - Ласточкины Крылья.

Сон был весьма странным - наверное, самым странным из всех, что приходили к нему за всю, не такую уж и короткую, жизнь. Ворочаясь на жесткой, смятой простыне под единственной чахлой лампой, что изливала свет на холодные серые стены корабельного лазарета, майор Валентин Шиловский то утыкался лицом в жаркий, влажный от пота комок изодранной подушки, то подкатывался к самому краю - но не мог толком ни сверзиться вниз, на ледяной пол, к которому была привинчена кровать, ни проснуться.

Мог только тонуть, захлебываться, проваливаться все глубже и глубже в этот самый чудной из кошмаров.

Поначалу была только тьма - тьма и холод. Падение в пустоту чернее самой непроглядной ночи никак не желало кончаться: едва только начинало казаться, что дно достигнуто, как оно тут же оборачивалось невесомой волной, что вбирала, всасывала, впускала его в себя - и бросала еще глубже.

Здесь не было опоры, чтобы ухватиться за нее и прервать падение. Не было света, чтобы разглядеть собственных рук. Не было сил, чтобы закричать. Не было ничего, кроме тьмы. Холода.

И голосов.

Все началось с тишайших, едва уловимых звуков на самых дальних рубежах барахтающегося в кошмаре сознания. Звуков, не похожих решительно ни на что - такими не мог разродиться ни зверь, ни человек - звуков, существовавших пока еще где-то там, на периферии, и вместе с тем вызывавших каждой ноткой своей какой-то тупой, животный, безотчетный страх.

Хотелось бежать, но для того надо было иметь почву под ногами. Хотелось кричать во всю глотку, но для того нужно было иметь дар речи. До боли хотелось проснуться, но для того нужно было как-то освободиться, выпутаться из чернильной тьмы, в которой он увяз, словно в болоте.

Сон и правда напоминал болотные глубины - такой же липкий, такой же гадкий. Погрязая в этой трясине все прочнее, он мог только содрогаться и слышать, как звуки подползали все ближе, становясь четче, яснее… Стократ невыносимей, чем прежде.

То была песнь - старше, чем время и страшнее, чем самая лютая смерть. Песнь, что ткали, слог за слогом, десятки голосов - беспредельно чарующих, бесконечно ласковых, до боли пленительных и нежных, мучительно идеальных… Мертвых.

Чудовищный контраст грозил разорвать, разметать рассудок на клочки. Его нельзя было не заметить, а заметив, нельзя было избежать адской боли пополам с тошнотой, от которой тело никак не могло разрешиться. Каждый из голосов, вписанных в далекий хор, был выверен до крайнего предела, безукоризненно отточен, кристально чист и совершенен. Каждый голос был гадкой, лишенной и намека на тепло, на жизнь, на стоявшую за ним душу, пародией на речь - слышать их, чувствовать, как они касаются тела, обволакивают его, было сродни купанию в мерзейших нечистотах.

Осознавать это противоречие было поистине невыносимо: невозможная песнь терзала рассудок, делая из него один огромный фурункул, налитый гноем - он вспухал и ширился, но никак не мог прорваться, причиняя все больше боли с каждым мгновением. Очень скоро стала слышна и музыка, на волнах которой несся дальше и дальше ужасный хор: слишком идеальная для того, чтобы быть живой, она несла с собой ничуть не меньше мучений. Каждой клеточкой своего существа ощущая бешеное, титаническое напряжение, Шиловский вдруг осознал, что может желает ответить.

Ответить, чтобы прекратилась боль. Ответить, чтобы исчезло, сгинуло навсегда это невыносимое, бесконечно невыносимое противоречие, этот разлад. Ответить, чтобы песнь оборвала его страдания, заменив вечным блаженством, довела его до крайнего предела счастья, положенного человеческому существу.

Ведь это было так просто. Нужно было всего лишь ответить.

Всего лишь дать понять, что ты есть. Позволить песне нащупать, найти, разбиться о тебя и вернуться назад своего рода эхолокация к тем, кто послал ее.

Всего лишь ответить. Всего лишь открыться.

Впустить. Позвать.

Все было так просто. Так правильно.

Но почему же какая-то часть его - крохотная, слабая, истончающаяся с каждым мгновением, проведенным в этой тьме, так отчаянно кричит? Почему этот страх сжимает глотку, почему останавливает каждый раз, когда он уже почти решился, почему не дает ему просто взять и

позвать их? Тех, кто… С каждым новым “словом” он все сильнее чувствовал, как кровь колотится о стенки артерий, как удары сердца тяжелым, едва выносимым эхом отдаются в ушах, как вокруг горла обвивается что-то холодное, скользкое, словно подтаявший лед… Лед. Едва только это слово всплыло на поверхность, как тьма начала отступать - но легче не стало, ведь он начал постепенно различать, что она скрывала.

Белые огни. Звездообразные фигуры, легко, словно пух с деревьев, плывущие по небу. Холодному. Снежно-белому.

Бесконечно чужому.

Белые огни в небе. Белые огни стекают вниз. Белые огни несутся по туннелю из концентрических колец ярчайшего света, сжимаясь в одну бесконечно яркую точку.

Туннель ему смутно знаком. Он видел что-то такое.

Видел.

Где?

Белые огни слепят глаза. Белые огни… Видел на картинке в старой книжке.

Картинка. Картина. Фотография картины.

Белые огни вонзаются в глаза раскаленными иглами.

Фотография картины.

Картины Босха.

Лицо Шиловского блестело от холодного пота, скрюченная рука скребла ногтями по складкам смятой простыни. Прерывисто дыша и ворочаясь так, словно валялся на раскаленных углях, а не на простом жестком матрасе, он, тем не менее, никак не мог вырваться в мир реальный - и вынужден был смотреть, снова и снова.

Белые огни в небе. Белые огни отражаются в воде. Вода. Волны. Волны отходят от берега. Волны

так не бывает вытягиваются из гряды белого песка и убегают в море.

Грудь сдавило ледяными тисками, дышать едва получалось. Голоса, становясь все громче, все отчетливее, спадали на него с неба, облепляли, словно комья мокрого снега, змеями заползали в уши - все громче, все больше.

Белые огни. Белые огни в воде. Вода. Отражение. Отраженное небо.

На небо смотреть нельзя.

Голоса все четче. Шепчут. Поют. Просят открыться.

Позвать. Пусть это кончится. Пусть это уйдет. Он сделает, что угодно, лишь бы только это прекратилось. Лишь бы не слышать. Лишь бы не видеть. Лишь бы не пытаться понять, почему

на небо смотреть нельзя он видит в отражении то, чего быть никак не может. Почему там вверху почему, почему, почему там… не бывает не бывает не бывает Почему на небе два солнца.

Шиловский закричал - исполненный чистейшего, первобытного ужаса вопль раздирал все тело на части, но он уже больше не мог сдержать себя. Он закричал, чувствуя, как вновь теряет опору, как проваливается и падает… Падает в небо.

В белое пламя белой звезды.

Пламя, что пожрало его и развеяло золой. Выбросило прочь - в темень и оглушительную тишину.

Тишина.

Вот что его в конце концов разбудило.

Корабль молчал.

Официально в серии 1144 было заложено лишь четыре судна: пятый же тяжелый ракетный крейсер с самого начала создавался исключительно для нужд Второй Площадки - и потому не был известен никому за пределами “Атропы”. Угрюмый гигант на ядерной энергетической установке, в длину достигавший двухсот пятидесяти метров, был начисто лишен каких-либо обозначений: на высоком борту не было видно ни выписанного белым номера, ни хотя бы самой крохотной алой звезды - флагов же на этом судне отродясь не водилось. Без имени корабль, впрочем, не остался - по всем бумагам эта громадина, ощетиненная, помимо прочего, двумя десятками крылатых ракет третьего поколения, зенитной артиллерией и даже имевшая при себе несколько палубных вертолетов проходила как “Биа”.

С момента получения сигнала минуло около получаса - с поистине дьявольским терпением дожидавшийся своего времени корабль сорвался с места, едва только до него добрались заветные слова. Едва только стало ясно, что силы вторжения угодили аккурат во взведенный капкан. Косые лучи прожекторов пропахали ночную темень и “Биа” потащилась вперед - сквозь мокрый снег и потерявшие ныне всякий покой воды.

Как он вообще умудрился заснуть, отчетливо осознавая, что через какой-то час или два, возможно, расстанется с жизнью, Шиловский вряд ли смог бы себе ответить. Возможно, виной тому было колоссальное нервное напряжение - а может, сказалось, наконец, то, что за последние три дня он урвал в лучшем случае часов пять отдыха. Как бы то ни было, отключился корабельный врач крайне быстро, едва успев доползти до смятой койки - провалился в забытье, чтобы увидеть самый странный кошмар в жизни своей… …и вынырнуть из него в оглушительную, невыносимую тишину.

Тишина на корабле - худшее, что только можно придумать. Тишина всегда настораживает. Тишины всегда боятся. Такой же тишины как сейчас - насквозь глухой, мертвой, безразличной ко всему на свете - и вовсе быть не должно.

Не должно и не могло, если уж по существу. И все же… Сползши с койки - голову ломило так, словно ее содержимое от души взбили миксером - Шиловский моргнул раз, другой…понимание, что сон все же окончился, пришло не сразу: в помещении царила такая же темень, как и в самом начале его кошмара. Странно, очень странно - лампу он совершенно точно не гасил… Первая попытка подняться на ноги окончилась позорным провалом - одеревеневшие конечности никак не желали исполнять команды, посланные измученным мозгом. Упершись рукой в смятую простыню и с трудом выдержав очередную волну боли - казалось, еще чуть-чуть и череп прогнется внутрь - Шиловский оттолкнулся от койки, все-таки вздергивая непослушное тело вверх.

Для начала неплохо. Теперь - шаг вперед, еще один, еще… В пересохшее горло, а следом и в рот заявляется какая-то невообразимо дикая горечь, тут же заполняя собою все без остатка. Перед глазами, только-только привыкшими ко тьме и начавшими различать потихоньку очертания предметов - вот тумбочка, вот высокий, забранный стеклом, шкаф, вот перевернутая табуретка - все начинает расплываться, да так, что снова приходит мысль - а может, сон и не прошел еще?

Сон… Да, верно. Вот оно. Сон. Ему снился на редкость паршивый сон, в котором… Да что же, к черту, там было-то?

Спустя два нетвердых шага по направлению к телефонному аппарату - сорванная трубка болталась в нескольких дюймах от пола - Шиловский, наконец, вспомнил.

И тут же пожалел о том.

С первых секунд пробуждения внутренности будто бы скрутило в тугой узел - сейчас же за один из его концов словно со всей силы дернули. Качнувшись вперед и, тщетно попытавшись удержать равновесие, Шиловский рухнул на пол - мгновения спустя его уже вовсю рвало желчью и всем тем, чем мог еще похвастаться почти пустой желудок. В голове не осталось мыслей, не осталось решительно ничего, кроме тупой, ломящей боли и черноты, бурным потоком захлестнувшей сознание.

Сколько времени он провел без сознания, майор не знал. Пять минут, пять часов…радовало одно - когда он вновь сумел открыть глаза, боль, пусть и не уйдя целиком, все же немного ослабила свою хватку: достаточно, чтобы Шиловскому удалось чуть отползти назад, и, пролежав еще какое-то время на полу в попытках собрать жалкие крохи сил, вновь подняться на ноги.

Тишина никуда не делась. Тьма - тоже. Дотянувшись до трубки и приложив к уху - щеку приятно холодило - он не услышал решительно ничего, что свидетельствовало бы об исправной работе прибора. Вернув трубку на рычаг, попробовал снова с тем же результатом, а затем еще и еще раз - в диком, глухом исступлении пытаясь дозваться хоть до кого-то.

Тщетно. Молчание сковало каждую палубу, каждую точку, где полагалось быть устройству внутренней связи - и где трубку должны были схватить немедленно, едва только заслышав сигнал. Содрав с лица пленку из холодного пота, Шиловский на еле гнущихся ногах доковылял до противоположной стены, какое-то время слепо шаря там в поисках выключателя.

В царившей тишине щелчок показался оглушительным. На долю секунды вспыхнув, лампа тут же погасла, подарив на прощание жалобный хлопок.

Нужно было как-то взять себя в руки. Повидав за годы службы “Атропе” достаточно, чтобы расстаться со многими иллюзиями, отучиться задавать некоторые вопросы и искать рациональное объяснение всему, с чем приходилось иметь дело - последнее было особенно важно для тех, кто желал сохранить рассудок в целости - он почти уже научился не удивляться, но вот изгнать до конца страх было, похоже, задачей невыполнимой. Большим боевым опытом Шиловский похвастать не мог - и каждый раз, когда ему приходилось глядеть в глаза одному из ветеранов Второй Площадки, каждый раз, когда после очередной операции в руки врачей попадало нечто, едва похожее на человека, чувствовал, как же ему повезло. Назначение на корабль, большую часть времени стоящий на якоре в какой-то глухомани, Шиловский некогда воспринял как подарок судьбы - но сейчас, утопая с головой в этой тьме, в этой тиши, начинал понимать, насколько же скверное у нее чувство юмора.

Голова все еще не желала проходить, но интервал между вспышками боли становился все длиннее - по крайней мере, его уже хватало, чтобы успеть родить мысль-другую. Присев рядом с тумбочкой и вытряхнув оттуда пистолет, Шиловский медленно разогнулся, занявшись оружием. Холодный металл ствола отнюдь не принес облегчения - сказать по правде, стало только хуже - а отвлечься от страшных мыслей на проверку, все ли заряжено и снято с предохранителя, не вышло: картины, преследовавшие его во сне, забываться не желали, напротив становясь все ясней.

Как и это невыносимое чувство вопиющей неправильности всего, что происходило сейчас вокруг. Служа “Атропе”, он не единожды видел воспитанных для служения ей же психиков, встречал раз или два людей, одаренных Цепями - да и про гибридных особей слышал и читал достаточно, чтобы если не расстаться со страхами, то хотя бы четко знать их корни, знать, что все это, пусть и было вещами опасными, было также и вещами знакомыми - как Второй Площадке, так и ему самому. Но здесь…что вообще здесь творилось? Что могло разом лишить корабль всех видов связи, света… Жизни?

От одной только этой мысли хотелось кричать в голос. Неправильно. Так не бывает. Так не может быть - а если и может, то только не с ними. Не с кораблем, созданным по заказу “Атропы” и защищенным по высшему разряду. Не с экипажем, набранным из видавших, наверное, самые кошмарные виды, что только мог предложить этот мир. Не с готовым к бою судном, что было отправлено на перехват флота вторжения.

Никто не смог бы приблизиться к ним, не раскрыв себя. Никто не смог бы пройти на корабль незамеченным. Никто и никогда не сумел бы нанести удар столь стремительный, что они не успели бы даже пробить тревогу.

Никто не мог сделать этого.

Только не с ними. Только не с ним.

Но тогда почему? Почему кругом эта проклятая тишина?

У Шиловского затряслись руки. Сглотнув горькую слюну и откинув в сторону налипшие на лицо волосы, он сделал первый нетвердый шаг в сторону дверей.

Сидеть здесь, дожидаясь черт знает чего - путь определенно тупиковый. В лучшем случае дождаться можно смерти, а что до прочих вариантов - о них точно не стоит позволять себе думать. Не здесь. Не сейчас.

Уже у порога в голову майора посетила иная мысль, связанная с царящей вокруг тишиной. Никаких звуков снаружи тоже не доносилось - а ведь Вторая Площадка еще полчаса назад передала сообщение о начале вторжения. Если бы бой завершился победой одной из сторон - его бы точно разбудили свои - или же он вовсе бы не проснулся. Вывод напрашивался один и далеко не самый радужный: что бы там ни произошло, до своей цели “Биа” так и не добралась.

Дверь поддалась не сразу - что-то мешало. Толкнув ее посильнее и вновь ничего не добившись, Шиловский чуть отступил назад. Решиться никак не выходило - пистолет мертвым грузом сидел в подрагивающей руке, по позвоночнику то и дело прокатывалась волна холода. Желание обернуться, добраться до кровати, посидеть, перевести дух, выждать еще минуту или даже две, было почти необоримым, но вместе с тем что-то словно одергивало майора каждый раз, когда он намеревался глянуть себе за плечо. Чувствуя, как вновь начинает колотиться сердце - с каждой секундой все сильнее - Шиловский сжал зубы и, выставив пистолет перед собой, со всех скудных сил своих пнул неподатливую дверь.

Мерзкий скрип, с которым вступили в дело петли, забрался в уши и продрал до самой последней косточки. Удара, которого ждал Шиловский, однако, не последовало - только глухой и влажный шлепок, когда дверь, им распахнутая, ткнулась в какую-то темную груду, лежащую по ту сторону порога.

Очертания предмета были слишком ясны, а глаза майора слишком хорошо привыкли ко тьме, чтобы можно было хотя бы попытаться себя обмануть. Подавив так и норовящий вырваться наружу вздох ужаса, Шиловский осторожно, по шажку, приблизился.

Тело принадлежало кому-то из матросов - сказать больше было решительно невозможно, и вовсе не потому, что корабельный врач не узнал его лица: это самое лицо попросту было обращено в омерзительное месиво из почерневшей, вздутой плоти и торчащих наружу обломков костей. Из распоротого горла и груди торчали наружу длинные, иззубренные осколки каких-то кристаллов - что-то вроде афганита, только в разы темнее. Кожа вокруг ран была стянутой и плотной, сплошь в маслянистых черных пятнах - исходящий же от них гадкий запах на порядок превосходил самую кошмарную трупную вонь.

Шиловский подался назад, прикрывая рот ладонью - дальше судорожных позывов дело, впрочем, не пошло: его бы определенно вырвало вновь, если бы только осталось, чем. Отползши обратно в помещение, майор около минуты осоловело крутил головой по сторонам - и, нащупав взглядом искомое, вскочил, опрометью кинувшись к шкафу.

Дышать в стянутом с полки противогазе выходило едва-едва, да и тошнота никуда не девалась, время от времени подкатывая к горлу со страшной силой. Утешало одно - запах, от которого даже здоровый человек вроде него едва не потерял сознание, маска большей частью блокировала: лишь это позволило Шиловскому вновь подойти к дверям.

В длинном коридоре не было ни души - одно лишь избавленное от нее тело. Осторожно переступив через последнее - рисковать, касаясь его руками, Шиловский отнюдь не собирался - майор сделал пару шагов в сторону и вновь замер, прислушиваясь.

Но так и не смог уловить ничего, кроме тишины.

Корабль молчал. Что бы ни случилось за то время, пока он, Шиловский, спал себе и смотрел тот чудной кошмар, оно случилось быстро - настолько быстро, что разум его попросту отказывался это принимать. Корабль был нем - ни единого, пусть даже самого слабого звука не проносилось по его коридорам, корабль был ослеплен - на всей палубе, похоже, не осталось ни одной работающей лампы.

Шиловского трясло все сильнее. К такому он не был готов. Да и можно ли вообще было быть готовым к этому…этому… Да что же оно такое?

Нужно было срочно что-то предпринять. Нужно было…было… Что? Что, черт все дери, что?

Один на пустом мертвом корабле, один со своим жалким пистолетом, из которого стрелял-то последний раз лет восемь назад - что он вообще может против… Против чего? Кого? Кто все это… Кто?

Мысль, зародившаяся последней, едва не заставила Шиловского потерять равновесие - и никакие попытки отогнать ее, себя успокоить, результата не дали.

Он ведь уже знал ответ. Знал с того самого момента, как проснулся.

Знал, но избегал думать о том, потому что видел… Видел что-то, что видеть было нельзя.

Что-то, вовсе не предназначенное для глаз человеческих.

Там, за белыми огнями… Сил сдерживаться больше не было. Чувствуя, что задыхается, он содрал с лица маску, силясь вдохнуть поглубже пусть даже трижды отравленного дьявол знает чем воздуха… И замер на вдохе, не в силах даже пальцем шевельнуть.

Каждая секунда словно растянулась до целого года. Прилагая усилия даже к тому, чтобы просто сморгнуть налипшую на глаза одурь, Шиловский весь обратился в слух. Не стоило исключать того, что у него, одуревшего от страха, уже начались галлюцинации, но если это только не почудилось, если только не показалось… Медленно, едва дыша, майор принялся отступать назад, к лазарету.

Ошибки быть не могло - то были шаги.

Времени на раздумья не было - да и сами мысли, откровенно говоря, не несли ровным счетом никакой пользы: большая часть их была продиктована страхом, а страх, как Шиловский напоминал себе раз за разом, был едва ли не самым скверным из советчиков.

Прятаться? Бежать? Остаться на месте? Понадеяться на то, что это кто-то из своих - еще один, такой же, как он сам, проспавший нападение?

Первые два варианта, при всей своей соблазнительности, в кромешной тьме не могли закончиться сколько-нибудь хорошо: в самом лучшем случае он споткнется и расшибет себе лоб. В случае же неизмеримо худшем… Шаги приближались. Отложив в сторону маску - сейчас она только бы помешала - Шиловский вскинул пистолет, вжимаясь спиной в холодный металл распахнутой двери.

Что бы там ни было - он готов.

Кто бы ни заявился - он его встретит, как положено.

Он готов. Он выстрелит в ту же секунду, что… Когда источник шагов показался из-за угла, Шиловский остался недвижим. Не смог и шелохнуться, скованный страхом пополам с лихорадочным желанием понять, на что же такое он смотрит. Это было похоже на тень - но откуда взяться тени при полном отсутствии света? Это выглядело, словно пятно - но растекалось оно не по стене или полу, а будто бы по самому воздуху. Угольно-черный клуб дыма, легчайшая взвесь, рябь на ткани реальности…стены, если только Шиловскому не мерещилось, стремительно покрывались изморозью - а тень, дымная нить, растянутая в половину человеческого роста, издала звук, отчаянно напоминавший шипение рассерженной змеи.

Палец Шиловского коснулся спускового крючка.

Тень сорвалась с места.

Привыкшие к тишине уши заложило от первого же выстрела. Сделать второй Шиловскому было уже не суждено: пред глазами что-то мелькнуло и в груди майора словно взорвался небольшой снаряд - согнувшись от удара до самого пола, судорожно пытаясь вдохнуть, он выронил оружие.

Все еще задыхаясь - внутри все буквально горело от боли - Шиловский попытался было откатиться в сторону - новый удар, пришедшийся аккурат в правый бок, пресек эту попытку в зародыше. Отброшенный к стене, он не успел и моргнуть, как тень навалилась на него сверху: в клубах черного дыма вспыхнули и тут же погасли два светло-серых огонька, нечеткая, словно реальная лишь частью, черная культя сдавила майору горло.

-Этот. Этот кричать - плохо-плохо, - голос, вырывавшийся из черного дыма, не был похож решительно ни на что - какой-то безумный треск, шелест, клекот и глухой гул разом. - Этот ответы возвращать-отдавать - хорошо, жить. Долго-много жить. Этот долго своя функций выполнять. Ответы возвращать не быть - плохо-плохо. Ответы возвращать не быть - стрелять, плохо, этот жизнь уйти-убежать. Этот понимать?

Шиловский, полумертвый от страха, смотрел аккурат в лицо нависшей над ним твари - но не было того лица, как не было и сколько-нибудь четкой фигуры. Только два белесых огонька, что то вспыхивали, то вновь гасли, два огонька, вокруг которых колыхалось нечто столь же бесформенное, как его собственный страх. Тошнота, вызванная тем страхом и отвращением, рвалась к горлу, в ушах шумел, бесновался целый бурный поток, сердце, стуча как бешеное, отчаянно хотело выпрыгнуть прочь, оказаться как можно дальше от этого воплощенного ужаса, безликого и безымянного.

-Корабль имя носить-иметь как? - гудела, сдавливая его глотку все сильнее, тень. - Корабль имя носить-иметь как? Имя возвращать! Имя совсем возвращать-отдавать! Имя… Остаток полубессмысленной фразы потонул в оглушительном, исполненном боли визге - тот, в свою очередь, заглушила начисто автоматная очередь. Голосящую тень сорвало с Шиловского, словно пушинку и швырнуло далеко в сторону - показавшаяся же из-за угла высокая фигура продолжала всаживать в корчившийся на полу комок тьмы пулю за пулей, пока, наконец, тварь не прекратила дергаться.

-Видать, мы вовремя.

Слова добрались до Шиловского лишь частью - совершенно дурной от страха, напрочь оглохший от пальбы, он только и мог, что часто-часто дышать, смотря на залитую темной кровью стену.

-Ты живой там?

От прикосновения он дернулся так, словно то был удар. По глазам хлестнул луч фонаря, чьи-то руки вцепились ему в плечи и дернули вверх, одним рывком ставя на ноги.

-Живой, спрашиваю?

Глаза постепенно привыкали к свету. Теперь Шиловский мог, пусть и не без труда, но различить лица своих спасителей - двое людей в грязной форме настороженно приглядывались к нему, словно ожидая, что майор на них бросится.

-Что… - даже такое простое слово далось Шиловскому с огромным трудом. - Что тут происходит?

-Долгая история, - чуть опустив автомат, вздохнул один из бойцов. - И тебе она не понравится. Света в помещении почти нет - разве что старается, как может, лежащий на столе фонарь, да подбрасывает немного сквозь крохотное оконце в дальней стене луна.

-Минут пять…может, шесть, не знаю - столько им хватило.

Дверь в лазарет заперта и вдобавок подперта внушительных размеров шкафом. Дверь в лазарет заперта и находится под наблюдением. Дверь в лазарет заперта, но от этого ничуть не легче.

-Доклад тот помню, в самом начале…мол, в небе что-то, в облаках. Огоньки…да, так мы слышали. А секунд через пять - удар… -Удар?

Простое слово, а выговорить его отчего-то было невероятно тяжело. Наверное, потому что он до сих пор еще не мог поверить. Потому что какая-то крохотная часть его, что так любила обманываться, хотела думать, что все это - лишь продолжение сна.

Их было двое. Высокий, светловолосый штурмовик “Атропы” - Алексеев Роман, если хоть что-то, сказанное в эту ночь, еще имело смысл запоминать - едва войдя в помещение, содрал с себя, зашвырнув куда-то в угол, бронежилет, оставшись лишь в грязной, сплошь в крови, масле и черт знает чем еще, форме. Его спутник - один из матросов “Биа” - выглядел, впрочем, куда хуже: смертельно бледный, с плотно сжатыми губами и отрешенным, остекленевшим взглядом, он сел напротив дверей, положив на колени автомат. Сел и с тех пор почти не двигался - только лишь смахивал прилипшие к лицу грязно-темные волосы да время от времени вздрагивал - в те мгновения ему, похоже, чудился очередной шорох. Горелкин - такую фамилию назвал штурмовик, пояснив, что ничего, кроме нее, вытянуть из почти спятившего со страху несчастного не удалось.

Лучше бы он, конечно, не слова вытягивал, а оружие: всем своим видом Горелкин так и вопил о том, что едва только получит повод - палить начнет без разбору. Или это уже его, Шиловского, собственные страхи? Кто знает, кто знает… -Связь, СУВ, даже свет…похерило разом все. Никто рта распахнуть не успел, а они уже здесь были.

Алексеев говорил тихо, то ли не заботясь особо о том, доберутся ли его слова до собеседника в целости, то ли не желая отвлекаться от основного своего занятия - потрошения стенных шкафов и закрепленных у пола ящиков. Что именно он искал, штурмовик пока так и не удосужился объяснить Шиловскому, но лекарства этим явно не были - на полу их образовалась уже целая гора и с каждой секундой она лишь продолжала расти и шириться.

-Они.

Мысленно Шиловский вновь вернулся к тому, что было брошено ими в коридоре. Рассмотреть это он так и не успел - так быстро его втолкнули в помещение, так быстро захлопнули и задвинули дверь за спиной.

-Вылезали прямо из стен, - пробормотал себе под нос Горелкин, в который раз вздрогнув и хлопнув рукой по автомату. - Как волна…как волна… -Волна, - повторил вдруг Алексеев, прикладом сбивающий замок с очередного ящика. - Лучше и не скажешь. Прошло как волной по всему кораблю и люди просто стали падать. Кого блевать потянуло, у кого - кровь фонтаном…из глаз, из ушей… -Голова. Больно было, - простонал Горелкин.

-Голова, вот-вот. Так схватило, что аж в глазах все искрами зашлось, - сухо продолжал штурмовик. - Думал все, отбегался - ан нет, отпустило почему-то… Шиловский молчал, пытаясь как-то соотнести услышанное с тем, что пережил сам. Спасло ли его то, что в момент этого “удара”, чем бы тот ни был на деле, он спал? Но нет, постойте - ведь сидят же перед ним двое, что застали “удар” вполне в сознании… -Все такое…медленное стало, словно кисель какой. И тяжелое - пальцем захочешь шевельнуть, а кажется, что тонн десять им сдвинуть пытаешься. Покраснело все…словно при перегрузке, не знаю. А как свет погас, поперла эта мразь. Со всех направлений. Десятками. Рации работали еще минуты две, но кроме криков, ловить было нечего, - выбросив на пол содержимое очередного ящика, Алексеев в сердцах пнул его ногой. - Да где они у вас?

-Что вы ищете-то? - поднялся на ноги майор. - Может, я… -Здесь изолятор для больных, так? - Алексеев резко обернулся. - Вон за той дверью?

-Да. Но что… -Я помню, что сюда все костюмы без разбора сваливали. Изолирующие. И теплозащитные. Хоть один нужен. Где это все?

-Изолирующие… - Шиловский не смог скрыть удивления. - Но зачем… -Затем, что жить вот захотелось, - огрызнулся штурмовик. - У этой падали пушки больно чудные.

-Я…я не совсем понимаю… -Весь взвод положили, - вновь отвернувшись к шкафам, глухим голосом проговорил Алексеев. - Их трое было, четверо, может…да не знаю я! - рявкнул он, со всей силы ударив по железной дверце кулаком. - Палили, словно вообще не целясь, да только каждый раз - минус один из наших. И на броню им начхать. Все проходит, словно нет ее.

-В смысле, пробивает… -Не пробивает, - прошипел штурмовик. - Проходит. Только полыхнет - и труп готов. Я сам смотрел, сам! Броня целехонька, а под ней - дырень такая, что голову просунуть не проблема и прожжено все почти насквозь, до костей… -Но к чему тогда вам… - Шиловский чувствовал, что запутался окончательно.

-С нами конструкт был. Кто-то из парней с Цепями с собой таскал, хозяина у него грохнули, так за нами увязался… -И что?

-И то, что не видели они куклу, - когда Алексеев обернулся, майор с трудом выдержал его взгляд - до того он был безумен. - В упор не видели, понимаешь, нет? Конструкт у них двоих пришиб - это нам даже не прицелиться толком было - лишь тогда словно прозрели да его пожгли… -Хотите сказать… -Это просто догадка, - штурмовик покачал головой. - Догадка, но у нас больше нет ничего. Если они на тепло наводятся, его отвести надо. Или прикрыть хоть как-то. Так где у вас костюмы лежат?

-Постойте, - настороженно проговорил Шиловский. - Что вы собрались… -Со связью разбираться, что ж еще, - штурмовик посмотрел на него, как на идиота. - И выживших собрать. Ниже нас уже все молчит, но пока сюда шли, стрельбу сверху слышали. А значит, еще держится кто-то.

-Это безумие, - майора передернуло. - Нам надо уходить. Вертолеты, лодки… -Уходить? Куда? - лицо Алексеева прорезала кривая ухмылка. - Мы черт знает где. Встали сразу, как эта карусель пошла. Да, вот так вот просто - взяли и застыли. Сколько до Площадки - я не знаю. Здесь у нас и то больше шансов, чем если мы попытаемся сбежать наобум. А вертолет я тебе как-то не подыму, даже если исправен будет.

-Сбежать, - хихикнул Горелкин. - Никто не сбежит.

-Да и за окно давно смотрели? - продолжал тем временем штурмовик. - В такую погоду - да на тех лодочках? Проще сразу мозги себе выбить.

Шиловский вновь умолк. Что-то давно слышанное, какая-то мелкая, едва ли существенная сейчас, деталь, не давала ему покоя. Что-то, запрятанное на самом дальнем рубеже памяти, что-то… Постойте. Вот же оно!

-Я не понимаю, - изо всех сил стараясь, чтобы голос его звучал твердо, произнес, наконец, майор. - Как они сумели это провернуть? Маги ведь не должны были знать… -А кто сказал, что это маги?

Шиловский вновь почувствовал волной накатывающую дурноту. Нужно было присесть. Нужно было прикрыть глаза. Нужно было успокоиться и подумать, разобраться, понять... Понять что все это - пожалуйста, пусть так и будет - только лишь продолжение того кошмара... -Это не маги, - повторил Алексеев. - И не их игрушки. И того и другого я по горлышко навидался.

-Но…кто? - только и сумел выдавить из себя майор.

-Высокие, - жалобно произнес забытый всеми Горелкин. - Высокие там были. Прямо из стен выходили… -Где, говорите, вы его нашли? - Шиловский покосился на полубезумного от страха матроса.

-Внизу, - штурмовик вздохнул. - Прятался в ящике. Вокруг ничего, кроме трупов. Насилу вытащил - зарылся там, как клещ… -Высокие, - повторил Горелкин. - Высокие там были. Голова. Очень больно… -Вы сказали - не маги, - поняв, что ответа на свой вопрос так и не дождется, Шиловский повысил голос - но это лишь выдавало пуще прежнего его нервозность. - Но кто тогда? Кто?

-Высокие, - всхлипнул Горелкин. - Видел, что они делали. Видел ужасные вещи. Я не хочу это видеть. Я больше не хочу… -Кто? - майор с трудом сдерживался, чтобы не сорваться на крик. - Кто они, я вас спрашиваю? Кто на нас напал?

-Кто? - когда Алексеев поднял глаза, Шиловский невольно отпрянул - столько в них было боли пополам со страхом. - Сходи да сам погляди, коли хочешь.

В молчании прошла минута - а может, даже две или три. Попытки Шиловского как-то унять нервы не привели ровным счетом ни к чему: сердце продолжало учащенно биться, грудь - не больно, но вполне ощутимо - сдавливал страх. Глубоко вздохнув - раз, другой - он, наконец, решился. И, сорвав со стола фонарь, направился к забаррикадированным дверям.

Причитания Горелкина с каждой минутой становились все безудержнее - поворачиваться к нему спиной решительно не хотелось, думать о том, что автомат все еще лежит у него на коленях - и подавно. Всем телом чувствуя усиливающийся озноб, Шиловский сдвинул шкаф чуть в сторону - тот поддался на удивление легко. Отворив дверь - луч фонаря скользнул по полу, по стенам, перепачканным густой, словно патока, кровью - майор выскользнул в коридор. Приблизился к тому, о чьем присутствии старался до сей поры не думать. Направил фонарь… Тени больше не было - то же, что за ней скрывалось, теперь лежало, недвижимое, на полу: в последние секунды жизни существо, похоже, пыталось закутаться поплотнее в свой черный складчатый плащ. Описанию, что выдавал дрожащим от страха голосом, снова и снова, Горелкин, увиденное никак не отвечало: высоким создание ни разу не являлось, даже наоборот - было, по прикидке Шиловского, на голову ниже любого из них троих. Осторожно, двумя пальцами, взяв плащ за краешек - материал был холодный и невероятно влажный на ощупь - майор откинул его в сторону.

Худощавое, недоразвитое с виду человекоподобное тельце с головы до пят обтягивал костюм из того же гладкого черного материала - казалось, он не надет, а словно бы вырос прямо поверх кожи: сколько Шиловский не всматривался, найти какие-нибудь прорехи, пуговицы или молнии, помогающие понять, как в это вообще облачался хозяин, не удалось. То тут, то там бугрились крохотные, не толще пальца, трубочки - в тех местах, куда угодили пули, они густо источали влагу и вонючий пар. Конечности твари были длинными и гибкими, по шесть тонких пальцев на каждой руке: ткань на их кончиках отсутствовала, открывая взгляду небольшие, но все еще очень острые коготки и мягкие, словно у мух, присоски. На руке левой ткань была частично повреждена пулями: ухватившись за край в месте надрыва и осторожно дернув - материал тянулся легче резины - Шиловский обнажил тонкую, белую как мел, кожу.

Нужно было остановиться на этом. Нужно было прекратить прямо сейчас. Так будет лучше для всех - а в первую очередь, для его собственного рассудка.

Нужно было остановиться.

Нужно было… За пояс существа было заткнуто около десятка кристаллических стержней уже знакомого Шиловскому ядовито-синюшного цвета: именно их осколки он видел в загноившихся ранах того матроса. Нашлось рядом и оружие, для них предназначенное - крохотный, похожий на игрушку пистолетик с несуразно длинным и тонким стволом.

Нужно было остановиться.

Но он уже не мог сдержать себя.

Голову твари скрывал плотный слой все того же материала - за исключением лица, что, в свою очередь, притаилось за гладким черным стеклом…или чем-то, на стекло похожим. Нащупав у тоненькой шеи какие-то запрятанные в складках “ткани” крючочки, Шиловский на мгновение замер, вновь чувствуя, как по телу пробегает холодок.

Нужно было остановиться.

Но он хотел знать.

Крючки поддавались с трудом - действовать приходилось на ощупь, а фонарь, положенный на впалую грудь существа, светил слишком тускло, чтобы от его луча была хоть какая-то помощь. Наконец, после нескольких минут мучений - согнутая спина уже заявляла свое неудовольствие посредством вспышек боли - майор добился результата: таковым стал громкий щелчок, с которым лицевая сторона шлема отпала, оставшись в руках Шиловского.

Нужно было остановиться.

Но было уже слишком поздно.

Майор вздрогнул - пальцы его словно оказались погружены в чуть подтаявший лед. Из открывшегося шлема клубами валил, стремительно рассеиваясь, скверно пахнущий белый пар. Облачко коснулось его лица и Шиловский отшатнулся назад, потирая обожженную нестерпимым холодом щеку. Луч фонаря заплясал на крупных серебристых линзах, будто бы вросших в лицо - левая, очевидно после удара об пол, была расколота, обнажая глаз - скользнул по белой коже, тут же расцветив ее бешено-красными пигментными пятнами… Фонарь выскользнул из трясущихся пальцев Шиловского.

Нужно было остановиться.

Пока он не вспомнил.

Когда-то - целую вечность назад - Шиловскому довелось пообщаться с одним из магов, что работали на Первой Площадке. Когда-то - бесконечно давно - маг рассказал ему нечто, что прочно засело в голове, превратив его сны в кошмары на долгие, долгие месяцы.

Он старался забыть об этом и, как тогда казалось, преуспел.

Но это вернулось - и теперь уже нельзя было избавиться, нельзя было прогнать прочь нестерпимый, все нарастающий ужас.

Некоторых вещей, говорил маг, людям свойственно бояться инстинктивно. Некоторые вещи вызывают у человека страх натуральный, почти что животный. Корни этого страха - того самого, что сейчас гадким холодом навалился Шиловскому на плечи, что сковывал мышцы и вспухал на спине ледяным потом - следовало искать во временах невыразимо далеких, временах, когда человек не жил, но сражался за свое выживание. Когда ему принадлежал лишь день - и жалкая, глупая, отчаянная надежда, что огня и железа хватит, чтобы еще раз пережить ночь.

Маги верили в существование некоей совокупной воли человечества, что была направлена на сохранение его как вида - любой ценой. И оставался один-единственный вопрос - так говорил, чему-то невесело усмехаясь, тогдашний собеседник майора. Что же невыносимо кошмарное случилось в глубине веков, что вынудило эту волю оставить несмываемый опечаток на всем роду человеческом? Что же должно было произойти, чтобы с той бесконечно далекой поры человек как вид чувствовал глубочайшее отвращение и страх пред бледной кожей, глубоко посаженными черными глазами и неестественно вытянутыми лицами с мелкими, бритвенной остроты зубами?

Кажется, теперь у него был ответ.

Но не было больше ни слов, ни смысла в том, чтобы их искать.

Дым рассеивался мучительно медленно. Скользнув сквозь все еще затянутую им брешь в коридор, младший теневод Сиррэ замер, всем телом вжавшись в ближайшую стену.

Клубы дыма, вырывающиеся из пробитых дверей. Кристаллики льда на холодном металле стен. Змеящиеся трубы, уходящие по высокому потолку куда-то в неизвестность.

Звуков нет. Движения нет. Жертвоискатель демонстрировал лишь слабые, затухающие пятна постепенно остывавших тел - еще недавно каждое из них являло собой пульсирующую желто-красную массу.

Кончено со всеми. Здесь, по крайней мере. Сформировав неслышную команду на передвижение и отослав ту ожидавшим позади Зуре и Аэлю, воин-мираж беззвучно направился вперед, вновь застыв, когда едва не споткнулся о дохлого сорняка.

Трупов было несколько - те, что лежали ближе к стене, щеголяли растрескавшимися, почерневшими лицами, а их и без того отвратительно толстые шеи распухли теперь до крайнего предела. Скользнув взглядом по изодранной в клочья плоти и в который раз подивившись нелепости тел, что она составляла, Сиррэ сделал несколько осторожных шажков вперед - к тому сорняку, что валялся у двери.

Этот все еще дышал.

Вблизи сорняки были даже омерзительнее, чем Сиррэ представлял себе, слушая рассказы ветеранов первого похода в Огражденный мир. Несуразно высокие, с короткими толстыми конечностями и тошнотворно-розоватым кожным покровом, что неизменно напоминал своим цветом о хищных полях раздери-травы, плодящиеся, словно вши на голове у раба и искореняемые с неизменным трудом - нет, подобрать прозвища более меткого для гадких дикарей, населявших это захолустье, определенно было нельзя.

Сорняк лежал, прислонившись широкой спиной к двери. Чуть ниже груди, что раз в несколько мгновений еще вздымалась и опускалась в ритме нервном и рваном, зияла внушительных размеров дыра с опаленными краями - заряд из фузеи пришелся твари прямо в брюхо, но та каким-то образом еще шевелилась, тщилась дышать. Приближаться к полудохлой мерзости Сиррэ не боялся: в ее нелепых белых глазках, залитых влагой - еще одна странная реакция - он был не чем иным, как невесомой черной лентой в движении и едва заметной рябью на ткани воздуха, когда замирал на месте. Подобраться так близко к сорняку, даже полудохлому, без тенеплета он бы, конечно, не рискнул - слишком уж непредсказуемы эти создания. Глупый Сииос из его осколка уже успел недавно в этом убедиться, решив срезать с одного из убитых дикарей уши на память - и получив от чудовища, только притворявшегося мертвым, заряд прямо в лицевую пластину. Примитивное кинетическое оружие, что сорняки сжимали в своих пухлых лапах, было, при всей своей грубости, на редкость эффективно - Сииос познал это на собственной шкуре, распрощавшись с половиной черепа и, мгновения спустя, с жизнью. Хорошо еще что он, Сиррэ, находился тогда позади своих воинов - то было традиционно почетное место, которое занимал при первой возможности любой командир охотничьего осколка.

Нет уж, ему не нужны больше никакие случайности. Хватает по самое горлышко и тех, что уже свершились. Одна только мысль об этом кошмаре, об этом позоре, о том, что выжившим, вне всякого сомнения, придется держать ответ пред Бессонными, заставила Сиррэ зайтись мелкой дрожью - и преисполниться ненависти к гадким сорнякам. Ненависти, что требовала немедленного выхода.

Сдернув с пояса короткий нож, Сиррэ присел рядом с подыхающим сорняком, и, примерившись хорошенько, засадил твари в ногу - та натужно, до кровавых пузырей на губах, засипела, отчаянно, всем телом, задергалась. Вытянув клинок обратно, Сиррэ ткнул еще раз - теперь поглубже, в бедро, добившись от сорняка очередного надсадного крика. И снова - в опаленный, почерневший бок. И снова - чуть пониже прожженного насквозь живота.

Снова, снова, снова… Запаянные линзами жертвоискателя глаза сузились до крохотных, налитых чернотой бойниц, мелкие зубы до крови впились в бледную губу. От жара, что сейчас разливался по всему телу, не могла спасти и охлаждающая система стократ мощней той, что была встроена в его защитный покров, от страха и злости, что змеями сплелись в неразрешимый узел, не могли отвлечь никакие иные мысли.

Все полетело прямым курсом в бездну уже с первых мгновений после схождения. Была ли в том вина провидцев Незакатных или ее следовало возложить на тех, кто проводил прокол, Сиррэ не знал - и, говоря откровенно, его это уже не особо волновало. Какая разница, кто на самом деле напортачил, если головы полетят, как обычно, с плеч кого-то вроде него? Какая разница, чья вина, если все уже свершилось?

Этот горький факт определенно намерен был оставаться собою до самого конца - осрамиться больше вряд ли уже представлялось возможным.

За каждым ударом, что Сиррэ наносил уже едва подрагивающему телу сорняка, стояло одно из знаний, от которых так отчаянно хотелось избавиться. Одна из вестей, от которых вспухла общественная сеть еще в первый дважды меньший цикл после схождения. Один из страхов, что въелись в него до самых косточек.

Прокол и резкое, без предварительной подготовки, схождение были чудовищно опасным делом сами по себе: к этому способу обычно прибегали, когда до целевого мира нельзя было по той или иной причине навести сколько-нибудь стабильные мосты - или когда одному из Незакатных отказывало терпение. Благоприятные условия складывались чрезвычайно редко и в этом деле все зависло исключительно от умения провидцев, мастерства ткачей с проводниками, а также воли всесильного владыки, имя которому слепой случай. Мудрым поступком было бы с самого начала готовиться к худшему, как всегда и делал Сиррэ перед налетом, но то, чем встретил их трижды проклятый Огражденный мир, превзошло самые кошмарные из его ожиданий.

Тело сорняка уже не шевелилось. Полосуя навечно замершее лицо на лоскуты, Сиррэ перебирал, снова и снова, жуткие донесения, от которых его крохотное сердечко едва не сместилось куда-то в область пяток.

Грубая ошибка при перемещении. Вовсе не было уже важно, кто ее свершил - кто-то из Хора, запнувшийся при чтении заклятья или хозяин хрустального круга, не усмотревший в грядущем того, чего должно было избежать - она была свершена. И “Рассветная кровь” со всеми ее тенетами-гасильниками, Дарителями Осени, снарядами-сердцеломами, полным трюмом растений-паразитов, предназначенных для начальных изменений новых земель и всем экипажем - хотя к последнему, конечно, Сиррэ не испытывал такой жалости, как к потерянному грузу - бесследно канула в ледяную пустоту межмирья. Первый координатор полуполка, старший теневод Соой, не выходил на связь с момента схождения, командный круг разметало по всему сорняковому суденышку в полном беспорядке, четырех младших тактиков просто-напросто вплавило в его стены и переборки заживо, а кого-то и вовсе разодрало на клочки.

Все это можно было бы стерпеть, если бы не последняя, самая кошмарная весть. Они ошиблись кораблем.

Ярость не желала утихать. Они были воинами-миражами, гвардией Ослепшего солнца, призванными на битву согласно древнему, как само время, договору меж Бессонными и Незакатной Белой Королевой, Всевечной и Всевидящей. Распаленные до предела, жаждавшие славы, наживы, но, прежде всего - вражьей крови, неслышными тенями они проскользнули сквозь истончившуюся завесу, полные решимости выжечь свои имена на коже этого чахлого, варварского мира.

А теперь захлебываются в его грязных водах.

Едва слышный шорох, раздавшийся позади - и тут же уловленный его чуткими даже без усилителей ушами - известил Сиррэ о том, что Зура и Аэля, эти два проклятых труса, наконец, соизволили к нему присоединиться. Вовремя, ничего не скажешь - а если бы тот сорняк был жив? А если бы в нем было куда больше сил, чем казалось на первый взгляд? О, если бы тварь каким-то чудом разглядела его и напала, никто из этих лживых предательских отродий и не подумал бы явиться к нему на помощь, нет-нет. Скорее бы даже помогли. А потом, вне всякого сомнения, перегрызлись бы меж собой за право командовать охотничьим осколком.

Или, что будет точнее, осколком осколка - из двух десятков воинов-миражей, что составляли подразделение Сиррэ, схождение пережило меньше дюжины - оставшихся же продолжали губить, в порядке строгой очередности, собственная глупость, неосторожность и гадкие сорняки. Две тени, что колыхались у него за спиной, да еще Лаи и Алса, что должны уже были, если в их головах есть хоть немного мозгов, подобраться к другим дверям и ждать команды. Негусто. Но отступать некуда.

-Все ли в порядке, мой теневод?

Сделав мысленную заметку - по возвращении домой назначить глупцу Аэлю двадцать кислотных розог за использование речи в боевой обстановке без высочайшего дозволения своего командира - Сиррэ резко обернулся, возвращая нож на законное место.

-Добил-дорезал мерзкого сорняка, - решив, что раз уж дурной пример все равно был подан, то можно и самому не стесняться использовать голос, пробормотал он. - Их там еще больше. Там, за дверью-преградой, - тень на долю секунды обрела четкость, махнув тонкой рукой куда-то в сторону. - Готовьтесь. Перебьем-перестреляем их всех, отомстим-ответим за мертвых.

А в особенности - за глупого Шуло, что погиб в числе первых. Они были от одной матери и с малых лет старались держаться вместе, прокладывая себе дорогу на самый верх: заключали шаткие союзы, избавлялись от слабейших и подсылали убийц к тем, кто им самим еще был не по зубам. Постепенная карьера от рядового воина-миража до главы осколка, обломка и, наконец, места в командном круге, выше которого был только первый координатор, была вещью довольно-таки редкой - в большинстве случаев смена власти не проходила бескровно. Своего предшественника Сиррэ прикончил три периода назад, сполна воспользовавшись шансом во время очередного налета на Остывший мир: глупый слабый Геси, наверное, и понять ничего не успел, как был похоронен под лавиной, что схлынула с гор отнюдь не сама по себе.

Тогда Сиррэ казалось, что испытывать страх более сильный, чем тот, что терзал его, простого воина под началом Геси, с самого начала службы, вовсе невозможно. Уже период спустя, чудом отбившись от двух скверно спланированных покушений, он начал понимать: чем больше власти, тем больше и этого самого страха - а как же должен, наверное, трястись за свою шкуру первый координатор Соой! Иллюзий Сиррэ не испытывал: Шуло, как и любой другой, всадил бы ему нож в спину, если бы был уверен, что через это сможет взлететь чуть повыше и чуть побыстрее, но до поры он был ценен - теперь же нужно было искать нового союзника, если он хотел еще сколько-то протянуть в запутанных лабиринтах политики Клубка.

И все из-за сорняков, будь они неладны. Все из-за этих тварей, которые уже скоро ему за все хорошенько ответят.

-Может, лучше выждать? - вновь подал голос Аэля. - Нас пятеро, а сорняков там точно больше. Достоим-дождемся прихода Незакатных, а там уже… -Дурак ничтожный! - от одной мысли о слугах Королевы у Сиррэ застучали зубы и он тут же заслонился от страха за вспышкой ярости. - После того, что стряслось-случилось, попадаться им на глаза захочет только такой глупец-недоумок, как ты! Нет, нет, я говорю! Это всего лишь сорняки! Добыча! Войдем-ворвемся и живых не оставим!

Аэля промолчал, явно опасаясь дальше гневить своего командира. Мудрый выбор, несомненно: в том взвинченном состоянии, в котором Сиррэ пребывал сейчас, ему ничего не стоило лишить никчемного мерзавца жизни. Отдав приказ занять позиции у дверей, младший теневод чуть расслабился, прежде чем позволить своему разуму вновь открыться для общественной сети. Усилием воли выбрав нужный канал, Сиррэ убедился, что по ту сторону все уже готово - Лаи, самый жалкий из всего осколка, заверил в этом командира, даже мысли свои оформляя до смешного подобострастным образом.

Едва слышное мерное гудение оповещало о том, что Зура и Аэля соизволили, наконец, приготовить свои фузеи. Сиррэ поморщился, отступив еще на пару шагов назад: это грозное, но не очень надежное оружие никогда не пользовалось у него особой любовью. То ли дело игольная винтовка вроде той, что болталась сейчас у него на коротком ремешке - перехватив оружие поудобнее, Сиррэ едва ли не сразу почувствовал себя чуточку спокойнее. Залитого в каждый крохотный кристаллический осколок яда хватило бы, чтобы лишить жизни десяток-другой сорняков - а выплевать их эта гладенькая игрушка могла по полусотне в дважды меньший цикл.

Готовы, мой теневод.

Выступаем через пять ударов сердца. Живых не оставлять.

Страх, как и всегда, не желал проходить, накатывал волнами. И пусть даже волны те разбивались о крепкое знание - противник был слишком ничтожен, чтобы опасаться его всерьез - нервы все равно не унимались.

Какой же хаос, какая же неразбериха. Какой же позор. Согласно плану, после схождения им следовало разбить сорняковый корабль на сектора при помощи тенет-гасильников, после чего планомерно вычистить от всей жизни. Внезапность удара и превосходство во всех мыслимых областях должны были обеспечить быструю и решительную победу…если бы только корабль оказался тем, о котором им было сообщено. Если бы только “Рассветная кровь” не была потеряна и оказывала сейчас поддержку. Если бы только они сошли в полном составе и строгом порядке. Если бы… Слишком много всяких “если”, и одно гаже другого.

Кто-то должен за это ответить, непременно. Почему бы и не сорняки?

Отмеченный срок миновал едва ли не быстрее, чем Сиррэ успел завершить свою последнюю мысль. Сформировав команду, которой так ждал и в то же время так страшился, он еще самую малость помедлил, прежде чем разослать ее по остаткам своего осколка - и, едва только Аэля выбил дверь, ринулся следом за остальными.

По ту сторону их уже ждали. Сорняки, конечно, не могли даже надеяться на то, чтобы разглядеть своего противника - разрывы пространства, беспрестанно создаваемые тенеплетами, делали их практически невидимыми - но такого очевидного знака, как разом распахнувшиеся двери не могли упустить даже их убогие глаза. С ужасающим грохотом, от которого даже наушники, встроенные в защитный покров, спасли лишь частью, в каждом из дверных проемов вознесся целый вихрь осколков. Попытка отчаянная и откровенно жалкая - гранаты детонировали уже за спиной воинов-миражей, не задев их и самой малой частью своего заряда.

Помещение, в котором сорняки заняли оборону, оказалось довольно-таки широким - и сплошь уставленным небольшими, привинченными к полу, столами. Возможно, здесь эти существа принимали пищу или что-то в этом духе - тонкости быта сорняков Сиррэ волновали куда как меньше, чем способы их убийства. Превратившие часть движимой мебели в грубые баррикады, сорняки поводили своими несуразными стволами по сторонам, тщетно всматриваясь во тьму в поисках целей. На мордах некоторых из них были видны какие-то убогие подобия жертвоискателей, которые, как с удовлетворением отметил Сиррэ, мало чем им помогали: возможности различать что-то во тьме было откровенно недостаточно, чтобы добыча могла состязаться с охотником.

Особенно с тем, кто не намерен был больше ждать.

Первый выстрел позволил себе Аэля: плазменный заряд с сухим свистом покинул ствол, тут же выскользнув из реальности - и материализовавшись вновь уже в волоске от сорнякового лица, прожигая то насквозь в фонтанах крови и пара. Следом подала голос винтовка самого Сиррэ: вихрь отравленных осколков изорвал в клочья ближайшее тело, лицо другого сорняка лопнуло под волной лазурных вспышек.

Сорняки открыли пальбу - помещение захлестнул настоящий шквал их снарядов, стены, казалось, вот-вот падут от грохота вновь пущенных в дело гранат. Кому угодно такой бешеный расход боеприпасов мог показаться чрезмерным, но Сиррэ, невесомой тенью петлявший по залу, вынужден был признать, что тактику они выбрали отчасти верную: не имея возможности четко увидеть цель, сорняки явно рассчитывали взять свое, попросту утопив все вокруг в огне. Воины его осколка, впрочем, пока что успешно избегали того огня, а считанных мгновений, что они проводили на новых позициях перед очередным смещением, было более чем достаточно для выстрела. Целиться не было нужды: тела сорняков выдавали настолько безумное количество тепла, что жертвоискатель определял их практически мгновенно, прокладывая курс до цели и сообщая его оружию. Разрывы в потоках времени и ткани пространства довершали дело, лишая добычу и малейшего шанса избегнуть разогретой, словно крохотное солнце, смерти, что, едва вырвавшись из ствола, тут же смещалась к ее телу, издевательски игнорируя все существующие расстояния и преграды. Белый свет рвал сорняков на исходящие дымом клочья - захлебываясь от боли и вони собственной опаленной плоти, они снопами валились на пол, стремительно выгорая изнутри и съеживаясь в огне до пепла и костяной трухи.

В избиение бой, впрочем, превратиться все же не смог - о том сообщил Сиррэ истошный визг за спиной и руна Зуры, что моргнула и потухла на его левой линзе. Угодивший под перекрестный огонь воин-мираж стал осязаем в тот же миг, что пули сорняков раскрошили хрупкий механизм тенеплета. Опрокинутый назад, он засучил по полу ногами и руками в равной степени отчаянно - и в равной степени тщетно: еще одна длинная, терзающая слух очередь прервала его мучения вместе с жизнью.

Укол страха и неуверенности оказалось не так-то просто выдержать - но Сиррэ все же сумел. Случайность. Нелепая случайность, без которой, все же, на войне не обходится. Сорнякам просто-напросто повезло - и за это самое везение они сейчас втридорога отплатят. И верно, его бойцы поспешили отомстить за павшего: еще три сорняка встретили свою погибель, еще три тела обратились в горящие лохмотья.

Загнанные в угол сорняки сопротивлялись отчаянно. От горящих тел валил густой дым, устремляясь к потолку. Окружающий жар становился едва выносимым: тревожные вспышки на линзах давали понять, что охлаждающие системы защитного покрова вынуждены работать в полную силу. Танец теней вокруг последней группки выживших, что отступала все дальше и дальше к стене, впустую поливая огнем все перед собой, продолжался - и с каждым мгновением Сиррэ чувствовал, как былая уверенность вновь крепнет, наполняя его. Случайность. Просто случайность, как и все прочее - но главного ни одна из них не меняет. Ошиблись они кораблем или нет, а исход охоты на представителей столь недоразвитого вида все равно предрешен… Сухой треск и очередная вспышка, хлестнувшая младшего теневода по левому глазу, дали Сиррэ понять, что последние выводы были явно поспешны. Алса вывалился в реальность практически обезглавленным - сделав пару неловких шагов вперед, тело воина-миража рухнуло, подымая в воздух клубы белого пара. Во имя Ослепшего солнца, как они… Рассыпаться! Сокрытие! Собственную команду Сиррэ поспешил исполнить даже раньше, чем Лаи и Аэля: нырнув чуть вниз и в сторону и разминувшись с очередным градом пуль, что изуродовал вместо него покрытую изморозью стену, младший теневод всем телом вжался в нее, замер, не позволяя себе шевельнуть и пальцем.

И лишь сейчас, обернувшись назад, увидел.

По дальним углам, укрываясь за поваленными стеллажами, торчали сорняковые фигуры, обряженные в какие-то несуразные, громоздкие костюмы. Ни одного из них жертвоискатель не пометил в качестве цели. Ни одного из них он, Сиррэ, не заметил, когда ворвался, следуя за своими воинами, в зал.

Осознание немедленно переросло в страх, а последний еще живее сжал железной хваткой его внутренности. Их провели как последних глупцов. Но ведь это возможно только если… Орудия сорняков смолкли: не способные отыскать своих противников, что распластались сейчас по стенам, невесомые, незримые и неслышимые, твари явно сообразили, что стоит поберечь оставшийся боезапас. Прислушиваясь к собственному неровному дыханию, Сиррэ лихорадочно перебирал возможные варианты.

Эта убогая ловушка могла стать возможной только в одном случае -те, кто ее расставил, откуда-то знали о том, что воины-миражи будут полагаться больше на свои приборы, чем на зрение и слух. Идея замаскировать испускаемое их неказистыми телами тепло не могла явиться в головы сорняков сама по себе: кто-то из них, вероятно, уже пережил столкновение с охотничьим осколком и… Нет, нет, что за глупость? Чтобы сорняки - и сообразили так быстро? Так быстро и в такое время - сразу после внезапного удара по их суденышку, когда должны были прятаться по углам, дрожа, словно испуганные детеныши? Нет, нет, исключено. Но тогда выходит, что… Страх пробирался все дальше и дальше - в теле Сиррэ не осталось, наверное, и клеточки, которую он собою сейчас не заполнил. Сорняки все знали. Знали, что их атакуют. Знали, что в этот зал ворвутся. Знали, что если часть из них отвлечет внимание воинов-миражей на себя, другие, укрытые за этими примитивными защитными покровами, смогут постепенно привыкнуть к их движениям и по мельчайшим следам в воздухе определить, где они находятся. Смогут ударить в ответ.

Следовало признать, что сорняковый план был неплох. Для отвлечения они выбрали, наверное, каких-нибудь рабов или слабейших из своего воинства - принужденные жертвовать собой, они давали остающимся в укрытии изучить манеру действий воинов-миражей. Невесть откуда взявшуюся мысль, что сорняки могли это делать добровольно, Сиррэ немедленно отмел как насквозь абсурдную: при всей своей примитивности, они считались разумными существами, а ни одно обладающее разумом создание никогда не будет рисковать собою ради других - это попросту немыслимо. В конце концов… Нет, нет, он снова думает совершенно не о том! Сорняки откуда-то знали - и либо они очень быстро учатся, либо… Во имя Ослепшего солнца, их предали!

Захлебываясь от страха, Сиррэ чувствовал, что в этот раз его рассуждения угодили точно в цель. Другого объяснения всей этой немыслимой череде неудач и ошибок - начиная, конечно же, с той, по которой они сошли не на тот корабль - и быть не могло! Кто-то из Клубка, обладающий достаточной властью, чтобы все это организовать, достаточной силой, чтобы вмешаться каким-то образом в ритуал Незакатных… Нет, нет. Они бы не смогли. Наверное, это сами Незакатные выясняли отношения между собой: кто-то стремился избавиться таким манером от своего соперника, а под удар в итоге попали все! А может, все еще хуже? Может, кто-то из них… немыслимо, просто немыслимо спелся с сорняками?

Сиррэ судорожно вдохнул. Исход действительно был предрешен, вот только охота велась вовсе не на этих тварей. Их заманили сюда на верную смерть, смерть от убогого оружия убогих сорняков, но кто бы ни стоял за этим коварным замыслом, он просчитался - младший теневод Сиррэ все разгадал в мгновение ока! И теперь… Нужно было немедленно что-то предпринять. Еще немного, еще один или два дважды меньших цикла - и глаза сорняков смогут их различить, обнаружить.

Нет, никаких “их” больше нет. Только “его”.

Решение пришло к Сиррэ почти мгновенно - все-таки он, как и положено старшему в своем осколке, разительно отличался от низших мудростью и скоростью реакции. Хватило одной-единственной мысли, одного импульса, посланного его разумом по каналу связи, чтобы тенеплеты Аэля и Лаи, повинуясь приказу, отключились.

Сорняковые орудия заговорили лишь мгновением позже, чем младший теневод сорвался с места, ныряя в спасительный дверной проем.

Истошные крики его воинов остались позади довольно быстро. Скользя пустыми коридорами полумертвого корабля, Сиррэ продолжал размышлять над ответом, который придется давать Бессонным. Следовало решить, кого из павших назначить виновником трагедии - сей вопрос занимал младшего теневода ничуть не меньше, чем собственное выживание.

-Отбились… То было первое произнесенное слово - во всяком случае, первое из печатных. Дым еще никуда не делся - по правде сказать, его становилось лишь больше. Дымом истекали тела убитых людей, белым паром - пробитые пулями одеяния тварей. Последние, едва только из них выкипала вся влага, тут же вспыхивали ярче любого факела - и прогорали до пепла в считанные минуты.

Дышать в изолирующем тепло костюме было почти нечем. Не в силах больше сдерживаться - пусть его прикончат, но он хотя бы позволит себе вдохнуть хоть разок - Шиловский принялся судорожно сдирать с себя элементы облачения, которое едва не удушило его…и спасло ему жизнь.

Впрочем, не ему одному. Алексеев, автор плана, порожденного чистым отчаянием, быстрым - и откуда только силы берутся? - шагом двинулся из своего угла к центру зала, по пути стаскивая шлем. Справившись, наконец, со своим собственным, майор сделал было пару шагов за ним, но первый же необдуманно глубокий вдох едва не бросил его на колени - воздух, забитый вонью горелой плоти и смрадом той жидкости, что лилась из черных одежд напавших на корабль существ, словно опалил грудь изнутри. Борясь с тошнотой, от которой никак нельзя было разрешиться - его бы непременно уже вывернуло, если бы только осталось, чем - и болью - в затылке, в глазах, в спине, да, наверное, и во всем остальном теле за компанию - Шиловский кое-как доковылял до центра зала, где уже собиралось, осторожно покидая свои укрытия, их изрядно поредевшие воинство.

План действительно был продиктован чистейшим отчаянием - и сработал, по мнению майора, лишь чудом: но никакое чудо бы не помогло, не встреть их троица других выживших. Чуть больше дюжины людей, переживших первые, самые кошмарные минуты вторжения - и не позволивших страху взять над собой верх, облегчить их врагу задачу. Несколько матросов из команды “Биа”, три оперативника Второй Площадки, двое из которых, как и Алексеев, были единственными уцелевшими из своих отрядов - и он, единственный офицер во всей этой пестрой компании, что в сложившейся ситуации, впрочем, особой роли не играло: не имея такого опыта, как штурмовики “Атропы”, Шиловский счел разумным оставить командование тем, кто мог предложить пусть безумный, пусть отчаянный, но все же выход. Оставить и постараться дожить до момента, когда и он сможет действительно пригодиться.

Теперь же, глядя на бойню, учиненную бледными тварями, майор еще ярче, еще острее прежнего чувствовал, как его захлестывает бессилие - и злость, им порожденная. Он ничем не мог здесь помочь, поскольку помогать попросту было некому: раненых оружие незваных гостей не оставляло принципиально. Тела, прожженные насквозь или вовсе обгоревшие до костей, почерневшие от яда лица и канатами вспухшие вены, широко распахнутые глаза, навечно устремленные в пробитый пулями потолок…ему никак не удавалось понять, решить для себя, какое зрелище все-таки хуже, страшнее - это или те, кто принес на корабль всю эту боль. Чувствуя, как колотится неровно и нервно и без того настрадавшееся сегодня сердце, Шиловский прикрыл на миг глаза, пытаясь отстраниться от того, что в них так и лезло - но теперь вынужден был вновь переживать минуты заведомо неравного боя, когда все, что он и ему подобные могли - пытаться разглядеть своего врага среди лавины ускользающих образов, поймать в прицел участок выгнутого, перекошенного воздуха - и выстрелить, руководствуясь одной лишь удачей.

Сделал ли он все, что мог? Сделал ли он, сразивший всего одну тварь, достаточно? Шиловский открыл глаза. Заглянул, более не пытаясь отвернуться от того, во что так не хотелось верить, в лица тех, кто стоял рядом.

В живых, включая его самого, осталось лишь шестеро.

Погубил ли прочих враг? Или само желание остаться и принять бой? Не лучше ли было бежать - бежать без оглядки, бежать как можно дальше от всего этого?

Бежать, бежать, бежать… -Бежать, - вовсе не сразу майор понял, что то были его собственные слова. - Мы должны бежать.

Молчание казалось невыносимым - к счастью, продлилось оно не очень долго.

-Бежать, значит? - Алексеев одарил его тусклым взглядом. - И куда же, интересно?

-Да куда угодно, - вдруг подал голос один из матросов. - Можно внизу переждать. Там их нет больше.

-А кто сказал, что снова не заявятся? - тут же осадил его другой. - Мы даже не знаем, какого лешего им тут надо.

-Нас порезать, что ж еще.

-Никто не уйдет. Никто.

И вновь - молчание: слова Горелкина, который, к удивлению майора, не только сумел дожить до этой минуты, но и записал на свой счет целых двух тварей, словно разом лишили дара речи всех остальных. Сил, чтобы вести спор - уж точно. Утерев пот с лица, Алексеев отвернулся, направившись к ближайшему дохлому созданию - и легонько пнул затянутое черной “тканью” тельце носком тяжелого ботинка.

-Их можно убить. Вы все видели.

-Можно, - вздохнул, повернувшись к нему, майор. - Но какой ценой? -Цена не важна, - штурмовик “Атропы” говорил сухо, со злостью. - Еще не дошло, что ли? Мы не знаем, кто это и откуда. Не знаем, сколько их и только ли сюда они заявились. Не знаем, насколько ядовита та дрянь, которой до отвала тут надышались, - он наградил дохлую тварь очередным пинком - и в воздух тут же поднялся очередной клуб белого пара. - Мы, скорее всего, и так уже не жильцы… -Хорошенькие дела, - буркнул кто-то. - Очень, мать их, хорошенькие.

-…но кое-что мы еще можем. Вернуть связь и сообщить на Площадку. Они должны знать.

-Но… -Это не маги, - перебил говорящего штурмовик. - Не что-то из их закромов - таким бы попусту светить не стали. Это не маги… -…но маги могли их призвать, - проговорил майор. - Не так ли?

-Могли, не спорю. Только не меняет это ничего - к такому Площадка не готова. И потому должна узнать, если…если не поздно еще… -Поздно, - эхом отозвался Горелкин. - Слишком поздно.

-Если он не заткнется, я его сам заткну, - зарычал, пихнув матроса в бок, его сосед слева. - Уходить надо, вниз уходить, это верно… -Да? И сколько мы пройдем, скажи на милость? - тут же взвился другой. - Лучше здесь сесть. Двери заварить и… -Двери? Да они чхать на двери хотели, не понял еще?

-То-то они из стен только поначалу перли, а потом все ножками, ножками… -Вот и мы… -Выходить отсюда - сдохнуть ни за грош.

-…если бегом, то… -Сейчас главное - не умение быстро бегать. -А что тогда? Мелко дрожать?

-У вас двоих какие-то проблемы?

-Да уж у тебя скорее. Ты вообще стрелял, когда они полезли? Или так, в угол заполз и ветошью прикинулся?

Шиловский почти что физически ощущал, как накаляется обстановка - чувство это терзало его, нестерпимым жаром разливаясь по телу. Залитые страхом глаза, покрытые потом лица. Побелевшие костяшки пальцев - тех самых, что все крепче и крепче сжимают оружие. Последнее, что им сейчас было нужно, последнее, чего только любой, желавший пережить эту ночь, мог искать - чтобы кто-то сорвался и открыл-таки пальбу - неумолимо приближалось, отсекая, один за другим, шансы разрешить все миром.

Слишком много страха. Слишком много боли.

Слишком много смерти.

Лихорадочно пытаясь измыслить хоть что-то, пока не стало - проклятые слова Горелкина все еще не шли из головы прочь - слишком поздно, Шиловский не сразу понял, что разразившийся было спор вдруг замолк сам по себе.

Нет, не только он. Все звуки словно что-то высосало без остатка. Все, кроме тех, о которых его рассудок в целях самозащиты постарался забыть сразу после пробуждения.

Все, кроме… Нет. Нет, нет, нет, пожалуйста, нет… Голоса из сна вернулись - стократ отчетливей, мелодичней…невыносимее, чем прежде. Голоса явились вновь, но теперь источником их, казалось, служило не что-то бесконечно далекое, что-то два солнца что он, к счастью своему, забыл, едва вырвался из цепких объятий того кошмара, а его собственная голова - словно нечто коснулось его, пока длился тот ужасный сон и оставило свой отпечаток, заронило свое семя, и теперь он был обречен слышать это каждый раз как они то, что стояло за голосами, приближалось. Оставило в подарок невыносимую боль и безудержный, безграничный страх.

-Высокие.

Что-то было не так - то ли с его глазами, то ли со всем помещением. Потолок стал заметно выше - теперь до него, казалось, было добрых метров десять. Стены изгибались, будто зажатая меж двумя пальцами игральная карта. Воздух -Высокие. Высокие идут.

сплошь затягивала странная рябь - майору казалось, что он смотрит на стену текущей воды.