Не о войне (1/1)

Они говорили такими тихими, приглушенными голосами, но Мари слышала все?— Мари все уже знала. Они думали, будто Мари играет с братом в гостиной, только Фриц давно ушел, как будто случайно сбросив со стола всех ее маленьких кукол?— она же забилась в угол дивана и теперь сидела так, сжавшись в комок и туго обернув платьем худые колени. —?Прошу вас,?— говорил крестный,?— я так не люблю о войне. Это было ужасно, ужасно… Я не хочу вспоминать. Фрау Штальбаум вздохнула. Фрау Штальбаум, осторожно подливая в чашку Христиана истекающий паром чай, увидела, как у него снова мелко дрожат руки?— конечно, не подала виду. Его это очень расстраивает. Герра Штальбаума тоже?— как будто бы вид нервного, болезненного Христиана ставит под сомнение его врачебное мастерство. Иногда фрау Штальбаум дивилась, как сходятся эти желчные люди. Но, в общем-то, между ними не было никакой химии кроме пуда соли. —?Еще беспокоят боли? —?Герр Штальбаум оправил рукав, взглянув на него так, что?— будьте покойны, сюртук больше и не подумает измяться. Мари обняла себя за плечи. Она немного знала про войну, но очень ее боялась?— как раз потому что часто подслушивала и знала, отчего на месте глаза у крестного уродливый черный пластырь. —?Вы знаете сами… Да. Да, конечно. По временам. Он немного помолчал, потом снова начал: —?Герр Эренберг… —?Нет! Штальбаум размахнулся было, чтобы ударить рукой по столу, но всего лишь бессильно-медленно опустил кулак на колено. —?Христиан, это безумие. Я ничего не имею против этого человека, и… Но подумайте сами! Какой скандал?— он нам не нужен. Фрау Штальбаум как будто хотела сказать что-то, но у ее мужа так злобно сжались губы, так побелели, что она не решилась. И Христиан… О, он ненавидел, когда его защищали. Все было так сложно. Так сложно?— все, кроме сказок, в них Дроссельмейер только и находил утешение. И она их любила. —?Вы как всегда правы,?— в голосе его что-то скрипнуло. Штальбаум устало взглянул на жену, будто ища поддержки. Мари встрепенулась в зале?— ей нравится герр Эренберг, хотя он и был неуклюжий, старый, а вместе с крестным они смотрелись еще и смешно. Маленький Дроссельмейер то и дело заводил с ужасно высоким?— и оттого сутулым?— Эренбергом споры, и так распалялся, что в конце концов сварливо втолковывал ему что-то о механизмах и орбитах, как детям, но?— совершенно задрав голову. Эренберг был астрономом, то есть?— наблюдал за звездами. Мари, конечно, все понимала. Она была умной девочкой. А Фрау Штальбаум все же взяла себя в руки: —?Послушайте, Христиан. Делайте, что сочтете нужным?— вот что я вам скажу. Штальбаум недовольно взглянул на нее, но промолчал?— иногда он все-таки видел, как мимо него проходит что-то, понятное только Христиану и его жене. Он не мешал. Он вздохнул и пальцами сжал виски. В сказках все было проще. В сказках не было войн?— а если и были, то вовсе не страшные, и докторам не приходилось смотреть в пустые глазницы друзей. Смотреть и затем. Многие-многие годы. И видеть?— конечно он видел?— как руки их мелко дрожат. Но как хорошо тем, кто еще может жить в сказке. Герр Штальбаум, должно быть, и не умел никогда. Христиан-Элиас Дроссельмейер повторил жест Штальбаума?— устало потер виски. —?Я знаю, как поступить. Да, я знаю… Не волнуйтесь обо мне,?— он поглядел с сожалением на Штальбаумов, а потом встал, оправляя одежду. Проходя по гостиной, он увидел как дремлет в кресле Мари, свернувшись клубком и подложив под щеку ладонь. Он ничего не сказал?— и не прикоснулся к ней. Иногда, приходя в этот дом, он чувствовал себя одиноким, невыносимо одиноким, и жизнь Штальбаумов казалась ему теплой комнатой, в которую он смотрит с улицы сквозь заиндевевшее стекло. Герр Дроссельмейер вышел, кивнув на прощание часам в прихожей?— как старому другу?— и зашагал, рассеянный, по улицам Нюрнберга. Он надеялся, что больше не будет одинок. Но все же, все же сказки… Сказки мудрее. Они справедливей и проще?— так несравнимо проще…