Дорогой крестный (1/1)

В гостиную дома Штальбаумов спускалась широкая лестница темного дерева, с самой вершины которой на эту самую гостиную и открывался отличный вид. Можно было разглядывать взрослых, устроившихся у огня, и что происходит дальше, в столовой, за распахнутыми дверьми, и даже тяжелая, словно гранитная, дверь в кабинет отца сегодня осталась чуть приоткрытой. Комнату не освещало уже ничего, кроме отблесков пламени из-за каминной решетки, и пригнувшегося, притихшего за перилами Фрица стало совсем не видно. Он не любил, чтобы его отправляли в постель, только успеет стемнеть. Больше этого он не любил только когда ему не давали вечернего чаю, говорили, будто он ?слишком мал? для вечерней беседы и, конечно же, отправляли в постель?— еще раньше, чем обыкновенно. Ступени были холодными, и Фриц в одной только ночной рубашке успел продрогнуть, но с места не двигался. В гостиной внизу, на мягкой софе с изогнутыми ножками расположился крестный, в креслах по обе стороны от него?— Штальбаумы. Рассерженное лицо отца, повёрнутое к огню, заставило Фрица вспомнить о наказании. Но и теперь он не двинулся с места. —?Мне, Дроссельмейер,?— говорил он,?— решительно не нравится, как вы обходитесь с детьми. —?Генрих,?— начала было мать, но отец обернулся к ней?— лицо его было злым?— и она замолчала. Фриц не видел ее лица, лишь напряженно-прямую спину, руки, сложенные на коленях. —?Не вините же вы меня в том, что случилось с Мари?.. Фрау Штальбаум нервно сжимала и разжимала в пальцах платок, накинутый на плечи. Фрицу вдруг показалось, что и ее теперь могут отправить в постель, словно она плохо себя вела. —?Вовсе нет. Нет, нет?— просто она не заметила в темноте раскрытую дверцу шкафа. Но после… —?Как можно,?— Дроссельмейер вдруг наклонился, оперевшись рукой на низенький стол,?— как можно! Она ведь была больна, совсем не вставала с постели. Как ей, должно быть, стало невыносимо скучно?— и ведь нужно лечить не только тело. —?И что же лечат той чушью, что вы рассказали девочке? Фриц видел, как маленький, темный глаз крестного нехорошо сверкнул, но мать заговорила первой. —?Всего лишь сказка, право слово. Ты слишком строг к детям, и,?— она глубоко вздохнула,?— к уважаемому Дроссельмейеру тоже. —?Вам не нравится, как Мари сдружилась с моим племянником? —?Она верит, будто бы он?— сказочный принц! Дроссельмейер вдруг рассмеялся. —?И что же с того? Вы теперь вовсе не разрешаете Мари верить в сказки? В следующий миг Штальбаум уже стоял на ногах, и Фриц видел, как прежде чем он заговорил, губы его сжались в злую тонкую линию. —?Она только недавно оправилась от горячки. А до этого все говорила, словно в ту ночь, когда она едва не истекла кровью в этой самой гостиной?— словно в ту ночь игрушки воевали с мышами. —?Так вы все же меня обвиняете… —?Вам не понять, Дроссельмейер, как я волнуюсь за дочь. —?Отчего же? —?Оттого… Оттого, что… Штальбаум задохнулся гневом, не смог договорить?— но этого словно и не было нужно. Фриц вдруг увидел, как его крестный?— с уродливым пластырем вместо глаза, в взъерошенном стеклянном парике, похожий на шута-паяца, маленький, суетливый?— вздрогнул и отвернулся, словно его ударили по лицу. Фриц увидел, как мать поднимается на ноги и спешит к Дроссельмейеру, хочет словно бы удержать его, словно бы успокоить?— но он сам останавливает ее. Как он говорит, так и не повернувшись обратно к Штальбауму: —?Я вас понял. Вы, верно, хотели сказать: ?Оттого, что вы одиноки. Оттого, что вас, в вашем доме, никто не ждет. Куда вам понять, как я забочусь о дочери, куда вам понять хоть что-нибудь?? Верно, Штальбаум? Фриц сжался, обняв себя за колени, на верхних ступенях лестницы, и понял, что совсем не желал всего этого слышать. Ему стало вдруг очень жаль крестного. Отцу, должно быть, тоже сделалось совестно. Он стал извиняться?— но суетливый, маленький Дроссельмейер, похожий на шута-паяца, уже не слушал его?— он встал, расправив свой желтый сюртук, и повернулся на каблуках, и вышел из комнаты. Мать вышла следом. Отец, пробормотав что-то себе под нос, опустился в большое кресло и остался сидеть. После Фриц, выждав немного и больше всего опасаясь сейчас случайного скрипа ступеньки, прокрался обратно в детскую комнату. Он влез в постель, чтобы не потревожить еще не зажившей раны Мари, и долго не мог уснуть.