Вот и хорошо (1/1)
Мерный стук капель о подоконник. Одновременно успокаивает и раздражает. А по телу от воспоминаний пробегает ледяная волна, намеренно не обращая внимания на огонь в камине.
Тихое потрескивание дерева одним лишь своим звучанием согревает, дарит ощущение уюта, но Ольге почему-то холодно. Она зябко ёжится и обхватывает себя руками в безуспешных попытках подарить себе чувство защищенности.Вот сидит Иван в соседнем кресле. До него несколько шагов, а, кажется, что целая пропасть. Он безразлично сверлит глазами белоснежный потолок, почти не мигая. Да, они отдалились. Даже обожающая Брагинского Наталья сейчас сидит не по обыкновению у него на коленях, а развернувшись к брату спиной, с деланным интересом разглядывая статуэтки на камине.
Украинка тяжело вздохнула и поднялась со своего места.— Иван, Наташа, я уже пойду спать, — тихо произнесла Ольга, опустив глаза в пол. Неприятно ощущать их взгляды, устремлённые на неё. Неприятно читать сочащееся сквозь них равнодушие. Неприятно...— Так рано? – слегка приоткрыл бывшие ранее закрытыми глаза Россия и взглянул на сестру. Его взгляд пугал. Взгляд цвета Сибири.
— Да что-то я немного устала сегодня, — вяло улыбнулась Ремёзина и поспешно вышла из комнаты, прикрыв дверь.
Оказавшись в коридоре, она резко выдохнула, устало прикрыв глаза. Уже было не просто больно видеть родных людей такими. Теперь было страшно. Но теперь уже всё. Она решила.А из гостиной, словно напоминая о чём-то, заставляя сомневаться, лился свет, образовывая на полу яркую полосу. Из комнаты вдруг послышался голос Арловской:— Ваня, какая-то она странная была сегодня. Всё время молчала, не улыбалась. Да и этот ранний уход... Ты слышал? Она назвала тебя «Иван»! Никогда такого от Оли не слышала.— Не бери в голову, Наташа. Ты слишком мнительная и подозрительная, — на выдохе произнёс Брагинский и опять утомленно откинулся на спинку кресла, положив ладонь на глаза. Он устал. Просто устал от вечных неожиданностей, от резких перемен. Хочется постоянства, а оно вечно ускользает, подобно миражу, не желая оставаться в его доме.
— Ну-ну, — неопределённо протянула в ответ Арловская и вновь отвернулась от брата.
Он не хотел её слушать, не хотел разрушать свою хрупкую иллюзию счастья. Но когда-то и она будет разбита, подобно вазе, которую кто-то неосторожный столкнул со стола.
Ольга, стоя за дверью, прислонившись спиной к стене, горько улыбнулась. Наташа. Она всегда любила Ваню больше, чем её, и доверяла ему слепо. Ремёзину же она всегда в чём-то подозревала, относилась к ней с некой осторожностью. Украинка никогда не могла этого понять. А теперь осознала. Белоруска ведь была права, не веря ей.Подавив порыв расплакаться, Ольга медленно направилась наверх к своей комнате. Ступеньки мелькали перед глазами, но их всё равно оставалось неисчислимое количество. Ноги устали, а руки сами тянулись к поручням. Хотелось почувствовать хоть какую-то опору, а то создавалось впечатление, что девушка сейчас упадёт.
Несколько шагов по коридору второго этажа казались какими-то неестественными, нереальными. Но дойдя до двери, Ремёзина решительно открыла ее, уже четко понимая, что менять своего решения не собирается. Окинув свою комнату беглым взглядом, Ольга переступила порог.
Окно в помещении было открыто, и все бумаги валялись по полу. Ветер колыхнул занавески и прошелся морозным воздухом по лице украинки. Та лишь рукавом рубашки вытерла слезы, что мешали видеть, размывая всё перед глазами. Сделав неуверенный шаг, она подошла к шкафу и слегка дрогнувшей рукой открыла его настежь.
Ну вот. Как последняя воришка, а не хозяйка дома. Ещё один всхлип, но уже предвещающий бурю, и Ремёзина с неким раздражением выбросила все свои вещи на пол.Пройдя по ним, абсолютно не обращая внимания ни на их важность, ни на стоимость, она вытянула небольшую дорожную сумку из дальнего угла. Поспешно сбросив самую необходимою одежду в неё, Ольга подскочила к книжному шкафу. Отсчитав третью полку снизу, девушка достала оттуда книгу в древней и ветхой обложке. Надпись на ней была истёртая и еле виднелась богатая позолота в названии, но украинка безошибочно знала, что за рукопись она достала. На слегка выцветшем переплёте красовалось покрытое пылью заглавие «Киевская Русь». Мимолётная улыбка озарила лицо девушки, и новая порция слёз хлынула из глаз. Но это уже была не обида, а раскаяние.
«Прости, мама. Надеюсь, ты меня не осуждаешь. Им так будет лучше. Наташенька ко мне совсем не привязана, а для Вани я всего лишь обуза. Вместо двоих он должен заботиться ещё и обо мне. А я, как старшая сестра, вместо того, что бы быть главой, опекуном семьи, лишь сижу на шее младшего брата...»По комнате пронесся шелест перелистывающихся страниц. Судорожно вспоминая что-то, Ольга переворачивала листы, бережно касаясь каждого, проводя по написанных от руки строчкам и шепча что-то. Наконец найдя то, что ей нужно, украинка достала из книги конверт, в котором хранились деньги. Она скопила их для себя. Сделав это, девушка уже хотела поставить фолиант обратно, но с минуту поколебавшись, бросила его в сумку. Поспешно застегнув молнию и надев ещё новый плащ, она остановилась посередине комнаты.
Ветер всё так же заставлял занавески колыхаться, делая из них какое-то очень странное привидение. За окном стучал дождь, навевая тоску, а в зеркале отображалась странная химера. Бледная, с красными глазами и подрагивающими губами девушка. Она почему-то выглядела отнюдь не несчастной, а какой-то испуганной, абсолютно не понимавшей, что происходит.
Ольга отвернулась от отображения. Эта комната служила ей домом около нескольких столетий, и покидать её было сложно, непривычно, даже как-то неправильно. Каждая маленькая вещичка напоминала о том или ином событии, о детстве, о двух родных людях, что сейчас сидели в гостиной, даже и не подозревая, что собирается сделать их сестра. Вот и хорошо...Ольга схватила вещи и буквально слетела по ступенькам вниз на первый этаж, а потом прочь из дома, хлопнув входной дверью. Она уже даже не беспокоилась, что её могут заметить, услышать. Она решила. И даже уговоры любимого младшего братика уже не помогут.
Дождь хлынул с новой силой, будто специально. Похоже, и он осуждал Ремёзину, хотел заставить её одуматься, вернуться. Но что украинке сейчас дождь? Впервые в жизни она «проявила характер», сделала что-то по собственному желанию, так, как считала нужным, и отнюдь не собиралась отступать. Она перешла черту необратимости, ступив за порог поместья. Её, Наташи и Вани особняка. Нет, теперь только их собственного.
Дорога превратилась в грязный горный поток, намачивая ноги так, что ботинки начали постепенно наполняться водой. Холодно. И страшно. Она одна. А ведь раньше она не уходила так далеко от дома без Брагинского. С ним было так безопасно, спокойно. Но теперь она бредёт по этой тропе в гордом одиночестве, оставив брата в теплой и сухой гостиной. Вот и хорошо...Пусть льёт дождь, пусть немеют от холода и усталости ноги, пусть уставшие убеждать небеса взывают к ней последними раскатами грома и вспышками молнии, пусть. Ей уже всё равно. Уйдя, она оборвала уже такую хрупкую нить связи с братом и сестрой, и было больно. Чего-то не хватало. Но она не хотела ничего возвращать. Эта пустота будет заполнена чем-то другим, она начинает новую жизнь!Ещё одна вспышка молнии, последний раскат грома. Вот и хорошо.