Вместо введения. "Зовите меня Фиделией" (1/1)

Куда исчезли Бонни и Твилл С момента встречи, произошедшей неожиданно, словно в сказке, миновало несколько дней, в течение которых Твилл так и не удалось заставить свою бывшую ученицу сдвинуться с места. Казалось, все силы небесные и земные объединились против продолжения их похода. Поврежденная нога Бонни не переставала болеть, а погода окончательно испортилась. Ветер, снегопад, ледяной дождь сменяли друг друга, словно отговаривая беглянок возобновить их предприятие. Да и сама учительница, если уж говорить до конца честно, не очень-то настаивала. Полученных от Сойки продуктов было так много, что тащить их на одной себе Твилл не сказать чтобы очень и желала, а Бонни ей была сейчас никак не помощницей. И хотя обе понимали, что остаться надолго в такой близости от забора чужого дистрикта было смертельно опасно, решительный момент расставания с их временным убежищем всё не мог наступить. Временами младшую из беженок охватывало чувство вины, она начинала требовать от старшей бросить её и спасать свою жизнь, и они ссорились, громко крича друг на друга, забыв всякую осторожность. Потом мирились, засыпали в объятиях друг друга и снова ссорились, и снова заключали мир… Где-то на седьмой день ветер окончательно стих. Хорошая новость для беглянок. Но была и плохая. Свежий снег покрыл землю толстым слоем. Идти будет трудно, и немного успокоившаяся боль в ноге Бонни вскоре возьмёт свое. И их следы будут замечательно видны любому, кто захочет их преследовать. Но идти всё-таки надо (питательные подарки от Кэтнисс подходили к концу), ещё бы знать, куда идти… Тринадцатый, по словам знакомых Твилл, подпольщиков из её родного дистрикта, находился где-то на северо-востоке от Двенадцатого, но как искать этот ?северо-восток?? Ориентироваться в лесу бывшая учительница литературы не умела, разве что в солнечный день могла бы с грехом пополам определить стороны света, если бы не растерялась под пристальным взглядом ученицы, в котором воедино смешивались ужас перед неизведанным и та самая безотчётная надежда, которую испытывает трибут, поедающий глазами своего ментора перед выходом на арену. Этот взгляд Бонни, затравленный, доверчивый, полный обожания и скорби, заставлял Твилл трепетать и лишал последних капель самообладания.?Нельзя возвращаться назад; нельзя идти туда, куда ушла Сойка?,?— пожалуй, только эти два соображения вертелись в её голове, и от этого не становилось легче, ибо за проведённые в укрытии дни, в чём она ни за что не призналась бы своей юной подруге по скитаниям, прожившая все свои тридцать с небольшим лет в каменных джунглях женщина окончательно утратила ориентацию в пространстве. Немного успокоившись, Твилл заставила себя вспомнить, что, попрощавшись с ними, Кэтнисс двинулась вниз по течению ручья, бравшего свое начало из лесного озера, на котором стоял их ?дом?, а сами они пришли со стороны странной берёзы, состоящей из трёх сросшихся друг с другом деревьев. Именно оттуда Бонни и заметила постройку. Поскольку выбор направления всё равно предстояло делать ей, учительница мысленно взяла за точку отсчёта их убежище, соединила её двумя воображаемыми линиями с названными ориентирами, после чего очень приблизительно нашла среднюю и развернулась на 180 градусов. Решение, каким бы несерьезным оно ни было, понравилось Твилл. ?Наверное,— подумалось ей,— это самый безопасный путь, если тут вообще было уместно говорить о безопасности. Ведь он наиболее гарантированно уводил от уже пройденных опасных мест. Напрямую через замерзшее озеро к высокой одинокой и потому раскидистой сосне, выросшей на противоположном берегу. Она послужит нам ориентиром, и мы не будем блуждать по лесу?,—порадовалась она и рассказала Бонни о своем решении. Та не стала возражать, хотя перспектива выйти на озеро напугала ее едва ли не до смерти. Страшно было, что хрупкий лед треснет, и она утонет, а если все же выберется из полыньи, то замерзнет насмерть в мокрой одежде. Но еще страшнее, что на открытом пространстве они превратятся в идеальную мишень. Бонни робко предложила пойти к сосне вдоль берега, на что Твилл ответила лишь напоминанием не забыть в дорогу костыль, и молодая беглянка смирилась. Только когда две трети дороги до противоположного берега было пройдено, учительница осознала правоту своей бывшей ученицы: в небе появилась точка, растущая в размерах настолько стремительно, что за несколько минут закрыла своей тенью все озеро. Сначала Бонни умоляла подругу бросить ее и бежать к берегу, а когда от блестящего голубизной брюха летающего гиганта отделились четыре фигурки, просила застрелить ее из пистолета, который они забрали в Восьмом у убитого миротворца, но Твилл не сделала ни того, ни другого:—?Будь, что будет, моя хорошая,?— вымолвила она, обнимая девушку. Так сцепившихся в один клубок их и обмотали сетью, и на четырех тросах потащили в небо…—?Нас убьют, Твилл,?— шептала Бонни,?— или… Оказавшись на полу летающей машины, она изо всех сил держалась за старшую беглянку, как будто надеялась на то, что та сможет ее защитить от неминуемой и мучительной смерти, и навзрыд плакала, уткнувшись лицом ей в грудь. Учительница гладила ее по голове, словно рассчитывая утешить, одновременно всё же поглядывая по сторонам. И тут ей стало ясно: похитители были не из Капитолия. Во-первых, они говорили на каком-то совершенно неведомом ей языке. Точно не капитолийском. Во-вторых, они были одеты совсем не в то, что посылал в столицу их швейный дистрикт. ?Послушай, Бонни,?— шептала она,?— на них одежда из шерсти, из грубой шерсти. Ни один миротворец никогда не напялит на себя эти шерстяные рейтузы в обтяжку, никто из капитолийцев не наденет такую короткую шерстяную стеганую курточку с подкладкой из ваты, разве что какой-нибудь невообразимый оригинал.? В-третьих, и это Твилл поняла своим учительским нутром, добыча в виде двух перепуганных женщин изрядно изумила команду летающего монстра. Интонация, с которой они переговаривались на своем загадочном наречии, не могла её обмануть.—?Господа, вы из Тринадцатого?—?попыталась заговорить с десантниками Твилл,?— это не наши мундиры, мы сняли их с погибших во время взрыва в Восьмом… На всякий случай, она не торопилась выложить похитителям всю правду, хотя прекрасно осознавала: её преступлений перед Капитолием хватило бы уже на несколько смертных приговоров, и будь они переодетыми миротворцами, никакая ложь не принесла бы ей и подруге спасения. В ответ один из солдат завёл какую-то речь, не оставившую беженкам никаких надежд на взаимопонимание. Наконец, Твилл решилась на ещё одну попытку. Попросив Бонни громко стонать от боли в ноге, для чего, к слову, и не потребовалось каких-то серьёзных усилий, она жестами привлекала внимание команды к травме своей ученицы. Случилось так, что довольно скоро один из солдат направился в кабину пилотов, возвратившись оттуда вместе с кем-то, чьё одеяние отличалось от остальных разве что шерстяной накидкой поверх такой же короткой куртки. Как выглядит форма капитолийских военных врачей Твилл тоже хорошо знала, да и не стал бы капитолийский военврач заниматься раной девчонки-преступницы из дистрикта, что только укрепило женщину в её догадках. Человек в накидке освободил ногу от одежды, осмотрел со всех сторон, после чего достал из деревянного чемоданчика какой-то предмет с выдвижным экраном, который он навел на больную лодыжку, что-то бормоча вполголоса. После этого неожиданным, сильным и уверенным движением он вправил её, от чего Бонни издала пронзительный крик и потеряла сознание. Это привело Твилл в настоящую ярость. Ей показалось, что костолом хотел убить подругу, и она захотела ему отомстить, вцепиться ему в горло, разодрать лицо, укусить… но несколько рук очень ловко удержали учительницу на месте, а лекарь улыбнулся ей и приложил палец к губам, словно пытаясь дать понять, ничего страшного с Бонни не случится. По его знаку девушку уложили на скамейку, идущую вдоль борта, и он начал накладывать ей на ногу шину и повязку. Покончив с этим, врач вынул из чемоданчика какую-то бутылку и с такой же располагающей к себе улыбкой протянул Твилл. Предложение было сделано вовремя, после отправления от их с Бонни убежища успело пройти несколько часов и беглянка чувствовала всё более острую жажду. ?Выпью, пусть это будет даже яд?,?— думала про себя учительница. Яда, впрочем, в напитке не оказалось, хотя очень скоро Твилл и заснула сном долгим и очень крепким, не заметив ни усилившегося шума двигателей, ни вибрации корпуса аппарата, набирающего свой ход…… Рассказать своей подруге, сколько времени та проспала, Бонни не смогла. То ли была без сознания, то ли под воздействием наркоза, она очнулась немногим раньше Твилл на одной с ней деревянной кровати,которая занимала три четверти довольно тесной комнаты. Тюфяк, заметила девушка, был набит какой-то душистой травой и застелен довольно грубой льняной простынёй, роль подушки играл соломенный цилиндрической формы валик, покрытый льняной наволочкой. Пододеяльника не было. Обе пленницы были укрыты такой же льняной простынёй и тяжёлым шерстяным одеялом. Бонни осмотрела ткани глазом потомственной текстильщицы из Восьмого, отметив как их добротность, так и бедность, и непритязательность по сравнению с теми образцами, что производились на знакомых ей панемских фабриках. ?Похоже, здесь совсем туго с сырьём. Только лён и шерсть,— думала она про себя,?— к тому же, они, наверное, ткут их вручную…?—?Что ж, здравствуй, утро,?— эти слова Бонни произнесла уже вслух, заметив, что Твилл начинает просыпаться,?— или день, или вечер. В любом случае, если нас привезли сюда живыми, может быть, ещё поживём…—?Ты знаешь, где мы? —?ответ учительницы прозвучал спросонья особенно хмуро,?— что это за фокусы над нами проделывает Капитолий и к чему они? Не успела Бонни ответить, как в дверь постучали, и несколько секунд спустя, едва оставив им время скрыть наготу под одеялом, в дверь вошёл человек. С собой он принёс два свёртка. Показав пальцем на Твилл, он положил сверток на край кровати, в точности повторив тот же набор жестов в отношении её ученицы. После этого показал открытую ладонь?— пять пальцев и вышел. В каморке, как они уже успели обнаружить, не было никаких следов ни вещей, ни одежды беглянок. Зато каждый из свёртков представлял собой сложенную внутрь длинную, почти до пола, и плотную рубашку из похоже вездесущего льна, в которую были завернуты два плетёных из шерсти изделия. Несмотря на то, что у них ничего подобного отродясь не водилось, Бонни догадалась, что здесь эти подобия следков используют вместо обуви, и натянула один из них на здоровую ногу, попросив Твилл помочь с ногой больной. У старшей подруги же плетёнки вызвали чувство отвращения. Она всегда считала, что в холодную погоду надо носить кожаные туфли на твёрдой подошве, а в тёплую?— не носить никакой, хотя бы ради экономии денег из весьма скромного школьного жалованья. К тому же почему-то вспомнила, как на уроках рассказывала о героических солдатах и солдатках Капитолия, которые за правду и порядок шли в атаку на позиции мятежников босыми, когда старые запасы обмундирования были уничтожены, а новое не поставлялось саботажниками из округов, сама же при этом вспоминала передававшиеся из уст в уста рассказы о повстанцах, которых миротворцы мучили, гоняя разутыми по раскаленной пустыне. ?Пусть это будет знаком моего им неповиновения?,?— думала она про себя, когда вновь явившийся солдат жестом потребовал от них выйти из комнаты, и она, как когда-то Пирс Гейвстон навстречу смерти, покинула её босиком, оставив причитавшиеся ей шерстяные следки на кровати. Дверь открывалась в широкий и пустой, вырубленный в скале коридор, освещённый естественным светом, проникающим через частые и широкие окна. У одного из окон, прямо напротив двери в их каморку стояла молодая женщина, облик которой показался беглянкам знакомым: настолько своим видом, осанкой и взглядом она похожа была на девушек-профи из Первого, которых они часто видели в трансляции.—?У них в Капитолии что-ли новая мода? —?бросила Твилл своей ученице.—?Да уж, от этой белой розы Сноу ничего не жди хорошего,?— ответила Бонни, взгляд которой остановился на цветке, украшавшем завязанную в тугой узел копну светлых волос "профи". Впрочем, в её костюме не было ничего, кроме белой розы, что напоминало бы Капитолий. Такая же, как у Бонни и Твилл, льняная рубашка, только дополненная юбкой и стянутой шнуровкой жилеткой-безрукавкой из грубой темно-серой ткани. ?Конопля?,?— одновременно пронеслась мысль в головах обеих беглянок. У них из этой ткани никогда не делали одежду?— только мешки. И никаких украшений, разве что… а что это там за медный кулон, что висит на синей веревочке над вырезом жилетки и поблёскивает на фоне некрашеного льна… Нет… Этого не может быть… Сойка-пересмешница... Вместе с белой розой… Невероятно… Нельзя, однако, сказать, что немая сцена приглядывания друг к другу продолжалась долго. Первой её нарушила похожая на профи незнакомка. Быстро оглядев с головы до ног подруг, изобразив явное одобрение в адрес Твилл (только в этот момент учительница и заметила, что девушка у окна тоже была босая), она заговорила. На языке для них родном и понятном, несмотря на какой-то совершенно невообразимый акцент:—?Прекрасные дамы, добро пожаловать в Валльхалл. Меня зовут Труде, но вы можете называть меня по-вашему Фиделия (1). Если вы хотите жить, вы всё мне расскажете про этот ваш Панем. Всё, что знаете…