Глава 3 "Уходя, гасите свет" (1/2)
Так ниткой пришивают к солнцу пятна,К проталинам - цветы и, может быть,Надежду - к сердцу. Лишь бы не обратноСвернуть на перекрестке. Вьется нитьВ петлю. Но слишком рано - слишком поздно.И, глядя в незакрытое окно,Увидишь: на ладонь стекают звезды,И за окном становится темно.Незаметно наступившая ночь была разных цветов. Она перемигивалась рекламными вывесками, разгоняла во всех направлениях красные и белые кровяные тельца машин: габаритные огни и фары на двухполосной дороге, одной из артерий мегаполиса.Чужой город за окнами гостиницыне спал, - не страдал бессонницей, а как будто бы наслаждался ею, вообще не нуждался во сне, моргал круглыми совиными глазами светофоров и фонарей, давился пробками и набивал консервы общественного транспорта всеми оттенками раздражения. Он не верил в чудеса, воровал закатившееся солнце, плавил из него неоны и ускользал от правосудия, пряча свое истинное лицо в переулках и безвыходных тупиках. Там город уже не был таким пестрым и высокомерным, растирал сигаретные бычки по асфальту гнилостным запахом и взахлеб чихал от аллергии на сырое, так и не наступившее лето, находил прибежище в клубах и снова чувствовал себя настоящим.
Был не так уж плох на самом деле, просто оставался чужим пустым местом, где серые толпы раскрашивали себя огнями витрин, меняли их с каждым шагом и затягивали в себя одинокие лица, чьи взгляды были крепко замурованы в асфальт. Среди грязи и окурков там, в лужах, купалась радуга.
А впрочем, конечно же, это был просто бензин...Приглушенный шум монотонного шороха колес рисовал на барабанных перепонках отпечатки от протекторов шин. Почерневшими, заточенными под ножи напильниками он пытался срезать перезрелые мысли и отчасти преуспевал в этом. Те держались на каких-то последних, вытянутых до предела жилах, поеденных отсутствием сведений, как гусеницами.Мистер Навар пробил все базы данных, какие только мог, пытаясь найти взаимосвязь. Хоть какое-то обоснование странных условий, выставленных Паразитом, как частокол. Как оскаленные деревянные клыки… но нет, оно не смеялось, это существо, над отсутствием хоть чего-либо, объединяющего мифическую тварь, мелкого жулика, ученого и двух бизнесменов.Уравнение с пятью неизвестными не удавалось решить.
Его можно было только выдумать.С пятью...Я что, уже и себя самого причисляю к неизвестным?Мистер Навар негромко хмыкнул себе под нос, в который раз перебирая выписки с доступной ему информацией. Впустую. С долей иронии, с долей правды... пожалуй, он уже готов был признать, что не знал даже о самом себе нечто неожиданно важное для этой головоломки.Как, например, то, кем в действительности являлась его мать, ушедшая слишком рано, чтобы ребенок мог ее отчетливо помнить, не говоря уже о том, чтобы спросить......она была кошкой?
Химерой? Внутри, снаружи: под батистовыми перчатками, между яркими сомкнутыми губами, за затемненными стеклами очков.Мистер Навар ведь унаследовал ее острые ногти, клыки, зрачки - уж явно доставшиеся не от отца, который был человеком, причем с самой маленькой буквы, а мнил себя королем. И там, на старых похолодевших портретах, выполненных в лицемерных оттенках величия, он всегда был изображен отдельно от истинной королевы.Галерея в коридорах фамильного особняка хранила камерные улыбки, холодные глаза и выцветшие эмоции - они были такими же потрескавшимися, как краски, драпирующие безразличие шероховатыми мазками.Внутри этих позолоченных рам не было места для мистера Навара.
Никогда не было. Никогда не будет.
Насколько стары были эти картины, настолько с каждым годом молодели изображения на холстах.Мама никогда не сходила с них, чтобы прочитать сыну перед сном сказки, в которые он все равно не верил, или поцеловать в лоб, оставляя отпечаток малиновой помады с запахом масла. Она даже не улыбалась, не лгала, что "все будет хорошо", ямочками на бледных щеках, которым художник не решился придать из жалости несуществующий здоровый румянец. Таких, как она, как мы, не жалели.
Такие не нуждались в жалости.
Гордая посадка головы открывала длинную шею, дерзко, как будто для петли. Потому что так идут на эшафот, не снимая короны из красного золота идеально уложенных длинных кос. И так смеются зелеными ведьминскими глазами, сгорая в огне.А в пепле додуманных воспоминаний останется реальным лишь простое серебряное кольцо, которое мистер Навар уже много лет носил на мизинце правой руки в паре с гербовым перстнем-печаткой, сжимавшим большой палец. И останется гравировка изнутри на металле.
Всего два слова, как будто кошка с самого начала знала, что котенку придется расти без нее."Будь сильным"В них звучала спокойная надменность создания, не принадлежавшего этому миру, ушедшего из него с кровью на рваной рубашке, шрамами на лопатках, пустым взглядом под вьющейся горящей вуалью длинных волос.
Она не принадлежала вообще никому и никогда, что бы по этому поводу ни думал миллиардер, покупавший чудеса для портретов, для музеев, для тайны, которую и не собирался раскрывать даже собственному сыну, родившемуся с нею в крови......а сын вырос и не удивлялся, что под землей скребутся крысы в рваной человеческой одежде, перетирая вяленую злобу на клыках. Их не увидеть, если не знать, куда смотреть. Окружающие редко смотрели в глаза. Еще реже - в сердце.
Плевали туда чаще...Но сегодня, после долгой охоты за местоположением легендарной гробницы, мистеру Навару как будто, наконец, приоткрылось что-то. Тайное. Выпотрошенное решительным поворотом ключа. Словно дверца всегда запертого чулана вдруг качнулась на старых скулящих петлях, которые теряли куски ржавчины, слух и голос...И потом - стало тихо.Просто закрыли форточку, ампутировав гниющий шум колес на парковке возле отеля. И тонкая фигура ядовитого цвета фуксии опустилась на широкий подоконник, закинув туда длинные, как у танцовщицы, ноги, согнутые в коленях. Ее щека задумчиво прижалась к стеклу сквозь подстеленные соломенные волосы, а взгляд все равно не мог выбрать, куда же упасть в темноте за окном.В глубине комнаты пошевелилась другая тень, затекшая и массивная, поменяла сутулую позу, натиравшую неподвижностью широкие мясистые плечи. На секунду она отделилась от тени дивана и почти сразу же снова мимикрировала. Мрачное предчувствие продолжало тянуть вниз мешки под глазами.
Конечно, в гостиной двухкомнатного люкса, несмотря на поздний час, собрались все, кого затрагивал ультиматум Паразита: сам мистер Навар и его коллеги по экспедиции, доктор Мор и мистер Скряга, уже введенные бизнесменом в курс дела.
Втрое больше шансов разобраться во всем этом...Здесь не было только мистера Шлама, отправившегося в спальные районы, скуля и жалуясь, как побитый пес. За квартирой незадачливого посредника сейчас следил Аргос Лёд, чтобы тому даже в голову не пришло попытаться собрать вещи и сбежать в никуда до рассвета.
И ведь не от нас даже. А, похоже, от самого себя.Если я прав......а кто-то из вас хотел бы ошибиться?Как бабочка-однодневка, тишина щекотала тонкими крыльями щеки, сбрасывала на них пыльцу нездоровой желтизны от света напольной лампы. Умерла на губах от удара. От выдоха.
Ее сутки закончились."Слушайте, это же бред какой-то!" - глубина гостиной не выдержала, с шумом втягивая воздух, хрипло, как дикий вепрь.Мистер Навар оторвал сосредоточенный взгляд от полученных по факсу бумаг так резко, что казалось, плохо пропечатанные буквы просто рассыплются, зацепившись за ломкие рыжие ресницы.
Потеряют остатки смысла.Распечатки и так могли похвастаться только чужими достижениями и абстрактной картиной из пяти геометрических фигур без всякого композиционного центра. По крайней мере, так это выглядело за отсутствием хоть чего-либо общего в жизни всех тех, кого столь любезно и безальтернативно пригласил Паразит Крысс.Мистер Скряга не встретил вопросительный взгляд давнего делового партнера, по-прежнему глядя куда-то в одну точку на ковре. Цепкие глаза ели ворс, будто изголодавшаяся синяя моль.
Комплекцией и повадками он отчетливо напоминал кабана, пусть даже и мог показаться скорее нелепым, чем угрожающим: обманчиво неповоротливый, ростом чуть ниже Навара, зато весом - тяжелее его, как минимум, вдвое. Нос мистера Скряги, короткий и приплюснутый, почти терялся на широком лице, склонный к хрюкающим звукам в моменты раздражения. Пухлые руки были нервно сложены на коленях, и от этого пальцы выглядели еще более красными по сравнению с плотной тканью защитного цвета.
Количество разномастных карманов, тщательно расфасованных по рукавам, штанинам и груди его комбинезона могло, пожалуй, поспорить только с числом банковских счетов."Может, он... ну, не знаю... собирается похитить нас ради выкупа?""Тогда при чем здесь я?" - резонно спросил у Скряги глубокий бархатистый голос.
Доктор Мор нехотя оторвала щеку от ночного окна и обернулась к коллегам, приглаживая пышные короткие волосы, блестящие в лунных софитах серебром и золотом.
Неоновые блики, испаряясь, стекали по ее яркой облегающей одежде. Каждое движение веяло холодом опасной красоты и почти неосознанной чувственной гибкостью. Застывшая улыбка перетекла с прохладного, умиротворяющего стекла на кремовую кожу, заставляя реальность изменяться вслед за отражением, стать немного томной и по-человечески хищной.
У нее были высокие скулы и изящные брови вразлет.
"...и крупного бизнеса у меня тоже нет"Ее ремарка в адрес мистера Скряги, сколотившего свое состояние почти с нуля, была уже более мягкой, как кожа в аккуратных ямочках, ненадолго появившихся возле уголков губ.А еще вы - не химера, доктор... и мистер Шлам тоже.Да сдохнет логика...Бледные пальцы Навара тяжело потерли горячую от усталости переносицу, и он почувствовал, что ладонь по-прежнему резко пахнет ржавчиной и сыростью подземелья.Ничего не изменилось.Мистер Скряга скептически растянул пухлые губы и пожал плечами. Он не собирался отказываться от своей простой и понятной версии про выкуп, поддел ее на кривые симметричные клыки, которые нехотя промелькнули на обеих челюстях в этом мрачном подобии усмешки.Слишком ранней. Ошибочной."Ну... разве твоя красотка-сестра не знаменитая актриса?"Ошибка была как раз в том, чтобы без всякой задней мысли напоминать доктору Мор об этом. Даже не со зла. Но мистера Скряги было слишком много, чтобы на диване рядом с ним осталось место для такта и дипломатии.
Он обычно так и говорил: то, что думал, в лоб.А правда рикошетом уколола доктору Мор глаза, которые, словно защищаясь от нее, резко сузились, пристально и жестко. Как будто створки "железой девы" попробовали, пока еще неглубоко, окунуться в плоть, чтобы наполнить чашу зрачка красными, но некрасивыми отражениями."...моей "красотке-сестре" на меня плевать! Не думаю, что она даст хоть пенни за мою жизнь"Рука доктора, черная от кожаной перчатки, почти рефлекторно снова поправила мягкие шоры для воспоминаний - длинную челку с широким мазком ранней белизны. Ее волосы всегда были тщательно уложены так, чтобы закрывать левую половину лица - от всех, от каждого.
От нее самой.Там угадывались старые химические ожоги, исказившие симметрию точеных черт. Рельеф жестокой случайности. Они пришли очень давно, без стука и без спроса, растеклись по щеке, раскусили бровь, вгрызлись в кости. Зажили за годы, насколько могли, но до сих пор пожирали доктора Мор своей зашитой пастью, давясь, проглатывая кусками кажущееся спокойствие, былые надежды, уверенность - не напускную, а настоящую......но не красоту, что бы ни думали об этом все те, кто не был способен видеть глубже, чем шрамы на коже. Все те, кто купался в пустой тени ее сестры."А этот... Паразит... что ли знает, в каких вы отношениях?"Упрямо буркнул мистер Скряга. Он покачал головой, практически чувствуя, как непривычно одиноко было там сейчас этой единственной более-менее дельной мысли. А ведь и та собиралась уйти опровергнутой, хлопнув дверями барабанных перепонок.Доктор Мор молча выдохнула раздражение в качнувшуюся прядь.
Она была красива, как суккуб... была - в этой шелковой недосказанности, на фотографиях похороненного прошлого в чернеющих серебряных рамках.
Там влюбленный южный ветер зарывался в ее волосы, одурманенный их цитрусовым запахом, солнце целовало кожу живого сияющего лица, стекало по высокой груди в вырез алого, как любовь, купальника. Голова была свободно запрокинута назад навстречу морскому бризу, обжигая улыбкой закатное небо. А младшая сестра нажимала на кнопку старого фотоаппарата, еще совсем не звезда, а потому близкая и понятная.
Возможно, в те годы это Бэмби еще нескладным подростком завидовала Барбаре Мор, а не наоборот, и прятала болезненную зелень в горстях сапфировой пыли под веками.
Доктор Мор не признавалась, насколько скучала по тому времени, когда о ней могли мечтать, наверное, 90% парней и 10% девушек. Если, конечно, верить статистике из Отчетов Кинси о доле населения, предпочитавшего свой пол.Доктор Мор этой статистике, может, и верила, а вот мистер Навар - нет.
Еще со школы его не отпускало ощущение, что он был один такой во всей Вселенной.На самом же деле, он был не один даже в этой комнате. Впрочем, если бы Навар и знал о предпочтениях доктора Мор - это бы ничего не изменило в жизни обоих. В том, что он не мог найти своего принца, а она - принцессу.Впрочем, Мор, в отличие от Навара, и не пыталась уже никого искать, приняв как факт, что несчастный случай на предыдущем рабочем месте разделил ее жизнь на "до" и "после" пунктирными границами шрамов.
Она привыкла к пересудам шепотом, выкрашивала довольство под счастье, научилась не принимать выстрелы слов в спину за повод обернуться. Все они научились.