Глава 2 "Самый опасный зверь" (1/2)

Замерзшее солнце согрелось от кровиРассвета, ушедшего вспять.Не думать о боли, забыть свои роли -И нечего больше терять.Витражные стекла, разбитые окна,Чужак в отраженьях зеркал.Легко отвернуться, сложнее проснуться,Ведь что не нашел - не искалА дождь барабанил по лицам в тумане:Не слезы, а просто водаРазбавлена красным - убитое счастьеОт рифм: Навсегда? Никогда!И мир станет серым, как шкура химеры,Без веры, надежды, любви.Кто делал, кто думал, кто гений, кто дурень:У каждого руки в крови."И где состоится встреча?"Ответ на этот спокойный вопрос мистера Навара оказался несвежим, ждал его, как чужая разрытая могила, заполненная лишь грязной дождевой водой.

Стал неожиданным. В какой-то мере...Что, этот загадочный контакт мистера Шлама так сильно боится солнца?Или, наоборот, это солнце боится его?

Там, в старых заброшенных туннелях под городом, можно было хоронить любопытные отражения. Оступившись, упав, они бы захлебнулись быстро, даже не успев ощутить запах тления, тянущийся через ноздри, чтобы крючьями бальзамировщиков вытащить мозг.Все несвоевременные мысли, слишком правдивые догадки, консервированные мечты - достанут из него, высушат, разложат по канопам. Изучат.

Посмеются, возможно, если окажутся последними, кто еще будет в состоянии смеяться...Но не окажутся.

Потому что всё еще только начиналось.Потому что пока нет первых, - не будет и последних.Планеты еще не выстроены в ряд. Места не распределены. Пусть даже все думали, что уже заранее знали их, эти чужие места, на которые можно указывать, и свое место, которое непременно будет под солнцем.

Раскалится от этого добела...Здесь и сейчас не было ничего даже отдаленно белого. Никаких слепящих цветов, только серый картонный полумрак и две сквозные дыры в нем.

Кошачьи глаза.

Их расширенные позолоченные зрачки не давали никому бесплатного света. Холодные, они скорее просто втягивали темноту в себя, жадно, по капле. Сжигали ее в топках с мазутом и нефтью, и дикий огонь тек по жилам хищной мягкостью каждого движения.

Еще сильнее закалял металл внутри мышц.Это место, на самом деле, было несколько глубже, чем обычно закапывали гробы.Мистер Навар спрыгнул с проржавевшей лестницы, даже не дотягивавшейся до дна колодца железными прутьями - такими отчаянными, но всё равно беспомощными перед временем, сыростью и людским пренебрежением.Он пружинисто приземлился на ноги, тут же выпрямившись. Неизменная трость скрипнула в плавно переместившихся ближе к набалдашнику крепких пальцах. Указательный настороженно замер в доле секунды от потайной кнопки, высвобождающей клинок. Странный черненый металл был настолько прочным, что мог пробить камень. Железо. Кость. Клетку ребер. Поймать последний удар сердца на булавку.Но ничего из этого не было нужно. Сейчас.

Скрытое лезвие внутри трости продолжало спать, не видя снов.Из безнадежно продырявленной темноты вываливались запахи гнили и сырости. Окровавленной шерсти крысиных королей, теряющих части себя, вырывавшиеся с мясом, разбегаясь потом одинокими призраками по туннелям. Запахи неизбежной короткой боли. Утрат, лихорадки и яда.

Ответов.Да, где-то там были ответы. И только на один этот запах действительно стоило идти.Мистер Навар направился вперед, не дожидаясь остальных, не оборачиваясь.

Он и так слышал каждое их движение в скрежете престарелой лестницы, которая оставляла нежеланным визитерам поперечные рыжие метки на ладонях. Как раз вдоль линии ума, по ее мнению, небольшого.Им ни к чему было видеть, как приглушенно, но явственно фосфоресцируют зеленые глаза бизнесмена в сторонившемся их полумраке. Кошка уйдет, и эти дыры затянутся.Грязь завернут в невежественную темноту, и она будет снова казаться чистой.Солнечные лучи, сочившиеся из люка, еще выхватывали пятна на куполообразных сводах и неуклюже спустившуюся тень, такую карикатурно худую и высокую. Совсем не похожая на того, к подошвам чьих сапог она была пожизненно прибита, тень мистера Шлама выглядела изможденной и еще сильнее постаревшей.

Она, как будто, уже знала, что нашлось - или не нашлось - там, дальше.

Посредник только буркнул что-то неразборчивое и согласное, что, мол, да - идти пока нужно было прямо, а потом направо. Наверное, он даже не договорил.Крышка люка гулко захлопнулась, заставив мистера Шлама вздрогнуть от неожиданности. Убила, походя, его несуразную тень, когда чернота свободно хлынула в уязвимые зрачки. Пугливые, они на мгновение решили, что ослепли - от одного этого звука.

Зажжется свет, и больше не будет ничего, кроме нечаянно брошенных слов. Кроме пляшущих струек песочного времени, ударявшегося об чугун, и эха от голоса с грубоватым южным акцентом."В чем дело, Лёд? Слишком грязная работа для тебя?"Замерзший голодный мрак, лишившийся приставки, подавился этой иронией. Лопнул с отчетливым щелчком еще одной потайной кнопки, но на этот раз - мирной, невозмутимо отменившей временную слепоту мистера Шлама и локальный конец света.Миндалевидные хрустальные глаза драконьей головы, венчавшей трость мистера Навара, зажглись, выдохнули концентрированную правду о стенах, так стыдившихся самих себя и того, во что они превращались с годами. Далеко и ярко.Рука мистера Шлама замерла, так и не нащупав застежку поясной сумки, где лежал карманный фонарь. Его тусклая лампочка и поцарапанное стекло всё равно не выдержали бы конкуренции..."Нет"Телохранитель, не обращая на посредника ровным счетом никакого внимания, прошел мимо Шлама, нагоняя мистера Навара и держась за его правым плечом на расстоянии трех шагов.

Будучи выше бизнесмена на полголовы, Аргос Лёд сам по себе напоминал очередную игру гротескных теней, выглядел ещемассивней из-за жилета с кевларовыми подкладками и разложенными по карманам холодными и безосколочными смертями.

Глубоко посаженные глаза следили за всем тем, что разбегалось от пучков света впереди. Темно-карие и напряженные, они казались почти черными в тенях тяжелых надбровных дуг, что делало бритую голову Льда похожей на череп.Его фамилия хрустела. Звенела порванной цепью сторожевого пса, слишком хорошо знавшего свое дело, чтобы однажды сбежать к волкам, которые были ему куда более близки по духу, чем кошка.

Холодные равнодушные слова перекатывались во рту, когда Лёд говорил, почти не размыкая тяжелых челюстей:"Я много лет был телохранителем Вашего отца..."Он, несомненно, скучал по этому времени - скупо, почти безразлично на вид. Перебирал его влажным глиняным воздухом в пальцах, привычных к курку.

Пулям уж точно было все равно, какие имена на них писали."Перед смертью он просил меня продолжать работать на Вас. Но я уверен, Ваш отец не одобрил бы эту охоту за мертвыми легендами... "Мистер Навар обернулся.

Лучи фонарей в навершии трости мазнули его плечо, смахивая с пиджака назойливое чужое мнение. Оно хотело ужалить, как овод, вызвать красноватый зуд чувства вины.

Было не в силах прокусить замшелый камень."Это не значит, что я должен ее посвятить погоне за его тенью"

Он отвернулся, ускоряя шаг. Хвост длинных волос, перекинутый через плечо, соскользнул на спину.Отец когда-то не одобрял и его прическу. И любимые цвета сына тоже, даже когда в них не было этой дикой пестроты и хищных принтов: только черный, с заклепками, вызов одинокого подростка миру.

Его не приняли - вызов.Мистер Навар не плыл против течения просто наперекор отцу. Он не плыл по течению исключительно потому, что так проще.Он всегда плыл только туда, куда сам хотел плыть. Не оглядываясь.Не на кого было оглядываться.

Отец редко вспоминал о сыне - поручил его гувернерам со дня смерти матери. Был равнодушным ко всему, кроме прибыли и престижа, сухим и жестким, как наждачная бумага.

Ее куски с алмазным напылением могли оставить глубокие порезы на скулах. Но даже гнев почти не менял худое лицо, настолько плотно обтянутое кожей с пигментными пятнами, что там не оставалось места ни для морщин, ни для эмоций.Мрамор прижизненного памятника.

Отпечаток власти? Самой разъедающей и абсолютной, паразитировавшей где-то внутри в одном из желудочков сердца, разнося себя вместе с кровью по всему организму.Возможно...У родительского равнодушия тоже были свои плюсы.

Отец многого не знал о своем наследнике. И многого, к счастью, уже никогда не узнал бы о нем. Как никогда не видел татуировку, сделанную сыном тайком еще в семнадцать лет на правом плече. Кроме мастера в салоне, ее вообще никто не видел, - этого чернильного дракона с распахнутыми крыльями, по спине которого бежал огненный гребень, переходя в жало на вившемся кольцами хвосте.Драконы в легендах могли расправить крылья, отрываясь от болотной грязи, липкой, как наследственность, и глубокой, как непонимание. Они были свободными. Такими же сильными, каким мальчик хотел стать, когда вырастет.

Каким стал.Но, в отличие от драконов, мистер Навар не собирался останавливаться на достигнутом.День, когда я перестану учиться, - это день, когда я умруПо крайней мере, отец был не против платить за все уроки. Иногда даже наблюдал за ежедневными тренировками наследника, несмотря на семейное состояние, с которым можно было позволить себе эскорт из элитной, вымуштрованной охраны.Нет... мальчик не считал это за аргумент.

Может, разве что, он считал дни, когда тщетно ожидал какого-то одобрения от отца. А потом - дни, когда он перестал этого ожидать.Значит, вырос.Слова отец бросал редко. Они никогда не прорастали, были углями, но холодными, не вобравшими в себя ни капли простого человеческого тепла. Лишь нечто сродни беспокойству о сохранности имущества и того, кто его наследует.

Потому что сломанное придется чинить. Сломленное - нет.Он не сломался.

От камня - рождается только камень, не так ли?

-... ты когда-нибудь покалечишься.- Я умею обращаться с оружием, отец.- Значит, ты покалечишь кого-нибудь еще.

Равнодушный, пророческий вывод от убийцы с самыми чистыми руками.

Может... отца это даже забавляло? Как попытки несговорчивых информаторов молчать, несмотря на то, что раны на их телах открываются вместо ртов.Жуль Навар с детства знал, что "Навар Индастриз" была построена на костях, и не просто черная кошка переходила дорогу конкурентам отца. Все срежиссированные неудачи, несчастные случаи - в тюрьмах гнили те, кто пытался ставить палки в колеса, в жернова. Перемелют. Соберут костную крошку и развеют по ветру.... у отца были худые руки, мертвенно-белые от батистовых перчаток. Пальцы кукловода, которыми он искусно дергал за нити, пуская своих и чужих марионеток в пляс под ядовитую мелодию бамбуковой флейты для змей. Экономные жесты, которые переворачивали сцену, меняли декорации, выплескивали новые краски из графинов - веером, и кляксы падали на саваны из срезанных с подрамников холстов, не касаясь его самого.

У отца были все карты на руках.Их движению подчинялись выстрелы и взрывы, скрежет железа по костям, шипение раскаленного металла на горящей плоти. Он писал свою симфонию власти, и смерть любила слушать ее на открытой всем ветрам вертолетной площадке, на вершине мира.

Но на похоронах сыграли иное. Вдыхали такой своевременный дождь и выдыхали сочувствие, полое, как кости птиц. Торжественно говорили, каким тот, кто отдавал на благо города жалкие крупицы своей реальной прибыли, был хорошим человеком...... забавно. Ведь вы же совсем не знали его.А он - не знал меня.

Иначе бы почти неузнаваемый труп подростка потом нашли бы в голодном, отчаянно воющем на луну, лесу подальше от трехэтажного особняка.

Или бы вовсе не нашли.Потому что отец ненавидел неизвестную ему правду о сыне.

В редких случаях, когда выпивка развязывала ему язык, разрубала замерзшие узлы на эмоциях и прожигала оскал на мраморной погребальной маске, он вспоминал про Стоунволлские бунты в конце шестидесятых. Говорил своим деловым партнерам,что "эту заразу" надо истреблять, выжигать каленым железом.Он услышал это тоже однажды, стоя на краю лестницы - мальчик, который с детства знал, что его отец способен на убийство. Но только тогда мистер Навар впервые понял, что отец мог убить даже его, если бы только выяснил, что наследник концерна, построенного на костях, тайно и тщетно был влюблен в одного из своих одноклассников.Это было первое, колкое, закованное чувство, ранившее насквозь, если подойти к мечте слишком близко. Пришивавшее суровыми нитками заживо, если попытаться уйти. Младший из братьев Бойня был недостижимым.

Уверенным, что его - недостойны.Мистер Навар даже не знал его предпочтений. Естественно, не имел не малейшего представления, как можно выяснить это, никогда не пытался даже намекнуть, чтобы не выдать себя. Был рад и тому, что мистер Бойня списывал у него домашнее задание настолько часто, что подростковая мечтательность уже принимала это за знак симпатии.Разбитые детские иллюзии были нарисованы мелом - белым по белому. По крайней мере, никто не заметит и не сможет прочесть.Он переболел ими, как ветрянкой.

Отец, к счастью, не видел эту болезненную сыпь на сердце сына. Не видел его сны, в которых были бархатные глаза с искорками цветочной пыльцы и прикрытого сенью ресниц невозможного, нереального обещания первого поцелуя.

Зеркальный лабиринт неразгаданных тайн, отголоски напрасных надежд, подсознательное желание верить, что однажды в манящей улыбке чувственно изогнутся губы, по которым станет можно прочесть уже совсем другие слова...Наяву младший из братьев Бойня даже не замечал его, на самом деле, если умудрялся сам справиться с учебой.

И, наверное, - это было к лучшему.Как и то, что лестница в поместье была такой высокой. И отец не поднял головы, не увидел реакцию на свои слова, не услышал, как с лица сына стекают остатки краски. Как сломался вдох. И эхо прерывистого пульса, гулко отразилось от золотой лепнины на стенах. От клетки для птиц... но нет.

Закрытое сердце не пропускало никакие звуки, которые были тише слов.Невольно расширившись, зеленые глаза попали в узел вздувшихся вен на руке, сжавшейся в кулак, ударившей по столу - до звона бутылок.

Вырвавшись, оставили там пару нервов.Спустя больше десяти лет мистер Навар всё ещё помнил эту секунду. Но скорее - уже видел её, будто со стороны.

Видел, как что-то оборвалось внутри него тогда, резко и бесшумно, на выдохе. Что-то, очевидно, не нужное. Оно лопнуло, ударившись оббарабанные перепонки. Потекло по еще глубже расцарапавшим ладони острым когтям взрослеющего котенка.Он навсегда запомнил это.То, что в глазах отца - он был мертв. В глазах мистера Бойни - просто не существовал.Значит, я буду жить для себяКошачьи зрачки резко сжались в щелки, раздавив все прилипшие к ним отражения, как ореховую скорлупу. Мысли рассыпались льдом на клыках в контраст с расплавленной патокой фальшивого спокойствия.

Молчание - золото. На нем не было пробы...Спасибо, что предупредил, отец.Ты никогда об этом не узнаешь. Ни ты, ни, тем более, он.Никогда.