78 (1/2)
Когда Минхо хлопает дверцей своего шкафчика, раздаётся жестокий звон. Алби корчит недовольное лицо. Пара сокомандников, умостившись на холодной скамье, от испуга подскакивают. Стрелка часов доходит до шести.
— Что за глупость? — твёрдо спрашивает Алби, стоя спиной к узкой форточке, из которой тянется холодный рассвет, — Ничего ещё не понятно.
— Да что здесь понимать? — резче обычного возражает Минхо, намереваясь вновь подвергнуть насилию дверцу. Его пальцы замирают на пол пути. Вместо яростных дёрганий замка Минхо запускает ладонь в свои волосы, — Никто из них не сможет играть! Вообще ни один, — Минхо назойливо подчёркивает последнее.
Сонный Алби никак не комментирует злостный вброс, а лишь разворачивается и вяло шагает в сторону подоконника.
— Тебе ещё повезло: у тебя-то всего одного игрока не будет. У нас же — целых два, — загробно бубнит Алби, обращаясь к безразличной стене.
— Ага, всего-то, — несмотря на несусветную рань, Минхо легко продолжает закипать, — Подумаешь, один человек не сможет играть год, если не больше, — без запинки выпаливает Минхо, шагая из стороны в сторону.
Своим знаменитым тембром голоса он умудряется разогнать несколько защитников, до этого мирно отсиживающихся в углу раздевалки. Минхо этого не замечает. Сейчас он весь ударная волна.
— Ты знаешь, я совсем не это имел ввиду, — с мягким нажимом обороняется Алби.
Больше ему отвечать не хочется, но, следя за выражением лица Минхо, которое всё быстрее тянется к разбитому, Алби идёт наперекор своим желаниям.
— Мне жаль, Минхо.
Он останавливается, оказываясь на несколько метров ближе к Минхо, но не пересекая черту — нутром чует, что не стоит. Сегодняшний Минхо закрыт и взъерошен. Своими переживаниями, предстоящим финалом, — Год заканчивается очень тяжело, но это пройдёт. Скоро всё поменяется вновь.
Надежда на светлое будущее гремит в глазах Алби, и только. Он быстро прячет их за стыдом. Минхо сидит на скамье, одинокой и взвинченной. Он не смотрит на Алби, только в никуда.
— Ты прям уверен на сто процентов, что Галли не будет играть? — Алби осторожничать не любит, да у него и не получалось никогда. Поэтому он тут же ловит выстрел из глаз Минхо прямо в голову, — Я серьёзно, — он не унимается, — Ты с ним говорил?
Растянутая вдвое пауза пробегает холодком по паркету. Алби терпеливо дышит в такт настенным часам.
— Нет, — зажато признаётся Минхо, — Но я не хочу давить на него, — он внезапно поднимает голову и смотрит прямо на Алби, — Он и так сам не свой. Не ест, мало двигается, забыл о работе…
Алби скрещивает руки на груди, сжимается, прижимая локти к телу. Он сам всё это видит, внимательно наблюдает, ведь показ на недавно вышедший фильм с Галли в главной роли предлагает ему первые места. Алби не хотел раскисать, тоже делаться печальным и парализованным, поэтому все мысли о новом, теперешнем друге он пинал подальше от себя. Тот друг, которого он когда-то знал, двигался двадцать четыре на семь, бежал вперёд, не оставлял себя и своё развитие на месте. Сарказм и язвительность были его второй кожей. Но та быстро сползла, обнажив самый глубокий свой слой, и оказалась гораздо тоньше, чем кто-либо мог заподозрить.
— Я знаю, Минхо. Я всё вижу, — произносит Алби. Голосом проигравшего, — Но, думаю, ему будет хуже, если ты не спросишь его об этом, — он умолкает, давая Минхо решать дальнейшее развитие диалога.
— Типа это сделает его беспомощным в собственных глазах? — безэмоционально уточняет Минхо, вновь обратившись взглядом в никуда.
— Типа да, — Алби сдерживает неуместный смешок, но Минхо всё равно бросает в его сторону недовольный взгляд. Алби пожимает плечами. Он пытался не передразнивать.
— Идём, а то скоро тренер сам явится сюда и начнёт выплёвывать лёгкие своим криком, — Минхо тяжело поднимается со скамьи, нарочно обрывая диалог.
Алби молниеносно пронизывает возмущение — разве диалог закончен? Он спорит с самим собой, задаётся вопросом, поговорит Минхо в итоге с Галли или нет. Но когда он вновь подаёт голос, то лишь интересуется, придёт ли кто-нибудь ещё на тренировку в такую рань.
***
Сегодня Томас возвращается домой.
Солнце возвышается над горизонтом величественной львицей. Асфальт снова раскаляется до опасных температур, воздух спёртый и влажный.
Он толкает дверь ногой, потому что одна из его рук в гипсе, вторая — занята рюкзаком. Та неловко распахивается, обнажая внутренности комнаты.
— Почему ты не подождал меня? — повышенным голосом спрашивает Минхо, внезапно оказавшись у плеча Томаса, — Я же сказал, что помогу.
— Ну я же справился, — вяло оправдывается Томас, глядя на кромешную тьму из беспорядка.
Его не было всего-то больше недели, а квадратных метров успело стать в два раза меньше.
— Если справился, это не значит, что ты молодец, — скептично отвечает Минхо, выхватив из рук Томаса увесистый рюкзак.
Томас молча проходит внутрь, переступая порог, оборонявший его от боли. Всё здесь кажется чужим и ненастоящим. Вот его кофта пыльного цвета, а вон там лежит такая же тёмно-красная, которую ему когда-то отдал Минхо, аргументируя свою щедрость словами «тебе этот цвет слишком к лицу, так что забирай, а я полюбуюсь».
Пыль осела в том самом углу, где лежит гитара. Все три полки из тумбочки Ньюта выдернуты с корнем и покоятся на полу перевёрнутыми. Постель не убрана и сильно измята. Окна наглухо закрыты.
— Сейчас проветрим, — словно прочитав мысли Томаса, Минхо спешит к окну.
— Что с ним происходит? — шёпотом задаёт вопрос Томас. Пространство ему не отвечает.
— Через час мы с Алби освободимся и приберёмся здесь, лады? — Минхо теряет энергичность в своих движениях, а затем и вовсе останавливается, когда Томас ничего не отвечает, — Эй, ты чего?
— Не знаю, — рассеянный Томас сверлит глазами чужое одеяло, в которое когда-то заворачивался сам, — Непривычно.
— Что? Возвращаться? — недоумение Минхо скрывает за интересом.
— Вроде того, — Томас боится, что ответил невпопад. Ему хочется, чтобы Минхо поскорее ушёл, оставил его один на один со всем развалившимся.
Усилием воли он сбрасывает с себя цепи. Взглянув на озадаченного Минхо, он пытается сделать вид, что улыбнулся.
— Тогда… встретимся здесь через час?
— Да, давай, — добродушие Минхо помогает ему сыграть в наивность, — И не вздумай сам тут порядки наводить, — он вдогонку бросает наставления.
— Хорошо, — со смешком повинуется Томас, смягчившись от того, что Минхо напомнил ему Терезу, — Обещаю.
Он рушится всем телом на свою кровать, когда хлопок обозначает его долгожданное одиночество. Свежие простыни, разглаженные углы, взбитая подушка. Здесь явно постарались, в то время как кровать Ньюта выглядит неряшливой и всеми позабытой. Неужели некому было об этом позаботиться? Совсем никому?
Конечно, Томасу сломали руку, теперь он не может играть. Его дух надломили, он разбит изнутри. Его рёбра пускай и заживают, но всё равно пострадали. Ему обязательна помощь, он нуждается в поддержке.
А попытка изнасилования не в счёт. Это не считается. Не стоит даже того, чтобы тоже помочь заправить постель, пусть это и чужой человек.
Откуда не пойми взявшаяся ярость зажимает его сердце со всех сторон. Оцепеневший, Томас смыкает челюсти в приступе. Возложенная на его плечи жалость. Он её не хочет, не просил. Но почему же он выбирает злиться на тех, кого Ньют никоим образом не касается? Разве можно винить их в том, что они хотят разбиться в лепёшку, лишь бы сделать его, Томаса, хоть каплю счастливее?
Он застаёт себя тонущим в иле своей вины. Безжалостно кусающий губы, с трясущимися руками, он безучастно плывёт по заданной линии. А затем вдруг подрывается, хочет дотянуться до соседней кровати, но рёбра тут же простреливает огнём. Он падает лицом в край подушки. Затем раздаётся сдавленный вой.
Первые полчаса Томас борется с тем, что вынуждает себя оставаться на месте и ничего не своего не трогать. Тяжесть внутри головы раскаляется, открывать глаза становится мучительно. Томас оставляет их закрытыми, грезя о сияющих снах, что когда-то были для него реальностью.
А если Ньют вернётся к нему? Передумает, поймёт, что Томасу удалось предотвратить, и простит?
Глубокий смех прорывается уродливыми всплесками изо рта. Томасу невероятно болезненно смеяться, он весь напрягается, его скручивает от боли, но он не может остановиться.
Насколько ты жалок, что до сих пор молишь о прощении? Разве ты его заслужил? Соберись и живи дальше, ходи с этой ношей. Пускай она разбивает тебя. Дальше что?
— Почему ты здесь развалился?!
Томас суетливо распахивает веки, выискивает в своём разуме что-то, что можно ответить на претензию Ньюта. В голове, как и ожидалось, пустота.
— Убирайся сейчас же, — хладнокровно требует Ньют, подойдя вплотную к кровати Томаса.
— Но это… моя кровать, — ничего не понимая, Томас кое-как приподнимается на локтях, смотря на подошедшего во все глаза.
Мёртвое болото во взгляде Ньюта отпугивает, хочется не смотреть. Бледность и лиловые синяки у глаз пробиваются сквозь тень, упавшую на него. Сходящие с лица ушибы выглядят жутко. Томасу хочется ухватить Ньюта за подбородок, приблизить к себе и стереть все больные краски с этой тонкой кожи.
— Я не про кровать, а про всё, — разведя руками в стороны, Ньют охватывает этим жестом всю комнату, — Я не хочу, чтобы ты здесь находился.
Томас теряет дар речи, едва не поперхнувшись от такой наглости. Жестокая вседозволенность всегда была Ньюту и другом, и его самым вопиющим врагом. Томас продолжает исследовать Ньюта неясными глазами, не давая ни единой реакции его словам.
— Я начну выкидывать тебя с кровати, если ты не уберёшься сам, — яростно процеживает Ньют, вытянув руку в предупреждении.
— Ты… ты хочешь, чтобы я покинул свою комнату? — слова, слетевшие с губ, звучат на выходе абсурдной шуткой. Томас сжимает губы, чтобы не оскалиться, — Ньют, нет, — он слегка качает головой, не сводя взгляда с упёртого Ньюта, злобно скрестившего руки, — Я не пойду, куда мне… я сам даже не могу подняться с кровати, — ровным тоном продолжает Томас, выводя из своего тона жалость и мольбу.
— Так я помогу! — бодрым голосом, соприкасающимся со злобой, заявляет Ньют, — Давай, поднимайся.
До последнего Томасу не верилось, что Ньют это сделает, но вот он продолжает тянуться вперёд и уже норовит ухватить его за футболку.
— Хорошо, хорошо, я свалю! Хватит, — Томас сбрасывает с себя руку Ньюта как что-то чужеродное. Чувство горечи бурлит, испаряется, а затем вскипает вновь, мутируя в отторжение.
Любое движение и без дополнительных усилий даётся с трудом, а сейчас они и вовсе делаются смертоносными. Томас внимательно дышит, концентрируясь на каждом движении.
— Ты что, ходить разучился? — со смесью негодования и жалости Ньют наблюдает за ним.
Томасу в затылок прилетает хоккейная шайба размером с Ньютово невежество.
— Мои рёбра сломаны, по-другому не могу, — резко язвит Томас, огрызается, ухватившись за бок, чтобы ощущать, с какой скоростью расширяется его грудная клетка.
— О как, — удивлённо вскидывает брови Ньют, издевается.
Рёбра Томаса ломаются ещё сильнее.
— Да, Ньют, так! — Томас развернулся бы к этому наглому лицу, если бы мог, — Меня избили, не помнишь? — он бегло оглядывается в надежде лицезреть выражение на лице Ньюта, — Меня тоже покалечили. Как и тебя. Ты забыл, что мы были там вместе?
— Заткнись и проваливай! — Ньют атакует экспрессивно и опасно, — Видеть тебя не могу, уйди!
Будь Томас чуточку глупее, он бы подумал, что Ньют охренел. То есть конечно, он охренел, но вовсе не от безразличия. Томас знает, что прямо сейчас Ньют захлёбывается.
И, как ни странно, ему совсем не хочется ничего с этим делать.
Он хлопает дверью на прощанье. Оказывается один, в коридоре. Все его вещи под замком, он страшно устал, у него нет сил передвигаться на этажи выше. На глазах невольно проступают слёзы. Томас делает медленный вдох и выдох. Всё-таки он молодец, что взял с собой телефон.
Его плавно несёт до угла, затем он прислоняется спиной к холодной стене. Хочется жадно задышать, но нельзя. Он достаёт из кармана телефон, подносит его к уху. Смахивает слёзы гипсом, когда слышит голос своего капитана.
***
Алби прячется в неосвещённой половине комнаты, мрачно бросая взгляды то на сбившуюся в кровати Минхо кучу, то на самого Минхо, усевшегося на кровати Галли и бесконечно листающего что-то в своём мобильном.
— Ты серьёзно?
— А выбор есть? — ощетинивается Минхо, — Да и что, разве это так страшно?
— Нет. Конечно нет, — в миг стушевавшись, поправляет себя Алби, — Думаешь, я оставил бы его в коридоре? — не услышав ответной реакции, он раздражённо откидывается назад, — Галли хоть об этом знает?
— Ммм… нет, — сконфуженный, Минхо продолжает пялиться в телефон, — Он в кои-то веки изъявил желание пройтись до кухни, — лицо Минхо делается очень хмурым, — Я не хочу его беспокоить.
— Но он ведь всё равно сюда вернётся, — Алби охотно настаивает на своём, — И увидит, что он здесь спит.
Когда Минхо отрывисто вздыхает, Алби находит мгновение, чтобы нервно постучать зубами. Что будет, когда уставший Галли придёт и увидит в кровати Минхо не его самого, а Томаса? Может, ничего не произойдёт, но ему в любом случае не хочется быть свидетелем этого разговора. А пока...
— Можно вопрос задам? — осторожно интересуется Алби.
— Валяй, — Минхо как можно тише принимает вызов.
— Зачем ты вообще его забрал из больницы? Разве не проще было, чтобы он отдохнул там ещё немного?
— Вообще-то его выписали, — возражает Минхо. Он отвлекается на шум у окна — взревел отъезжающий автомобиль, — Я никуда его не забирал, — хлопнув глазами несколько раз, он вновь обращается к синему экрану.
— Да конечно, — Алби нетерпеливо машет рукой, — Я был свидетелем того, как ты говорил доктору, что здесь есть кому о нём позаботиться.
— А это что, неправда?! — вспыхивает вдруг Минхо.
Немые эмоции Алби могли бы присверлить Минхо к месту, будь он менее злым и более внимательным. Пока он методично щёлкает по сенсорным клавишам, пряча за умственным процессом своё волнение, Алби перескакивает спор и интересуется глубинами, очень сердечным голосом.
— Минхо, что происходит?
— Ты меня заебал, — утомлённо отвечает Минхо.