Глава 56. Разорванная нить. (2/2)

По утрам, едва солнце касалось шпилей замка, Маргарет появлялась на тренировочной площадке. В руках — меч, на лице — ни тени улыбки. Она не позировала, не играла на публику. Она работала: выпады, уклоны, смена стоек, рубящие удары, от которых манекены разваливались на части.

Иногда у окон собирались те, кому удавалось выкроить минуту: рыцари, оруженосцы, даже повара и конюхи. Они молча наблюдали, как она движется — не как женщина, не как госпожа, а как воин. Как человек, знающий цену каждому движению.

Маргарет была жестока — но справедлива. Она не карала без причины, но и не прощала халатности. Её решения выносились холодно, без эмоций, но всегда — с расчётом. Она знала: слабость одного ведёт к разладу всех. А разлад — к гибели.

В свободное время она занималась любимым делом – шла морально убивать местных лекарей, ещё не знающих её методов лечения. Но несмотря на все замечания, она поясняла и учила их как правильно накладывать бинты, обращаться к больными и дала им все необходимые настои, приготовленные ею ещё в Иерусалиме, и пояснила, какой из них от какой болезни, дав целую инструкцию, что с ними делать.

К концу дня усталость накатывала волнами. Не только физическая — от тренировок, от беготни по замку, от бесконечных встреч и проверок. Но и душевная — от постоянного напряжения, от необходимости держать всех в узде, от осознания, что ни один человек вокруг не смеет расслабиться, пока она не даст на это позволения.

Но она не позволяла.

Даже когда ноги подкашивались от усталости, а в висках стучала боль, она садилась за стол, зажигала свечу и бралась за отчёты. Перо скрипело по пергаменту, цифры сливались в строчки, а она всё писала, считала, сверяла, исправляла. Её воля не знала слова «отдых».

Перед сном она выходила на балкон. Холодный ночной воздух обдавал лицо, немного прояснял мысли. Она смотрела на звёзды, на огни Торона, на тёмные силуэты башен — и пыталась уловить хоть каплю покоя.

Затем возвращалась в спальню, ложилась в кровать и лежала, глядя в потолок. Но покой не приходил. Раз за разом, мысли возвращались к одному. А потом усталось брала верх, и она засыпала.

______

Тем временем в Иерусалиме…

Агнесс приняла решение, от которого Балдуин не мог отмахнуться, как от назойливой мухи. Раз уж болезнь отступила, лицо его вновь стало безупречно — пора думать о наследниках, о союзе, о будущем королевства.

По её приглашению во дворец прибыл король Франции со своей шестнадцатилетней дочерью Марией. Визит был обставлен как дипломатическая миссия — но оба монарха понимали истинную цель: скрепить союз между государствами брачными узами.

За общим столом Балдуин впервые увидел принцессу.

Она вошла тихо, почти бесшумно. Лёгкое шёлковое платье, аккуратно убранные под тонкий чепец волосы, взгляд, опущенный к полу. Когда Агнесс представила её, Мария склонила голову, произнесла положенные слова приветствия — негромко, но чётко, без тени робости, лишь с той покорной сдержанностью, которую во Франции вбивают в королевских детей с младенчества.

Она села рядом с Балдуином — прямо, но не напряжённо, сложив руки на коленях. За трапезой почти не говорила, лишь изредка поднимала глаза, чтобы ответить на вопрос или принять блюдо от слуги. Её манеры были безупречны: ни лишнего движения, ни случайного взгляда, ни намёка на легкомыслие.

Настоящее королевское воспитание.

А вот её отец…

Король Франции оказался совсем иным. Широкие плечи, седые усы, глаза, в которых читалась усталость и одновременно живой интерес к миру. Он говорил прямо, без придворных витиеватостей, вспоминал походы, переговоры, забавные случаи из дипломатических поездок. Именно он задавал тон беседе — то серьёзной, то почти дружеской.

Разговор крутился вокруг политики: границы, торговые пути, угрозы со стороны мусульманских государств, возможные коалиции. Балдуин отвечал сдержанно, но внимательно — он понимал, что каждое слово здесь имеет вес.

После застолья Агнесс распорядилась выделить покои: отдельные — для короля Франции (с видом на внутренний сад, как положено высокому гостю); отдельные — для принцессы Марии (в тихом крыле дворца, подальше от суеты).

— Они устали с дороги, — пояснила она Балдуину, когда гости удалились. — Пусть отдохнут.

Он лишь кивнул, не выразив ни одобрения, ни недовольства.

...

На следующее утро король Франции отбыл обратно во Францию.

— Государство не может долго оставаться без правителя, — сказал он на прощание, пожимая руку Балдуину. — Но моя дочь в надёжных руках.

Мария осталась.

Агнесс не торопила события. Она не заводила разговоров о свадьбе, не давила, не намекала. Лишь наблюдала. Она дала им время, чтобы узнать друг друга.

После прибытия Марии Балдуин почти не замечал её. Она скользила по дворцу бесшумной тенью — вежливая, покорная, почти невидимая. Он кивал ей при встречах, обменивался парой формальных фраз за трапезой, но мысли его были далеко.

...

Дни тянулись однообразно, пока однажды вечером он не остановился перед чистым пергаментом. Свеча дрогнула, отбрасывая на стену неровный силуэт — будто сама судьба подталкивала его к этому шагу.

Перечитав письмо от Маргарет, полученное две недели назад, и те строки, которые каждый раз пошатывали что-то внутри него, он сел, взял перо, и глубоко вдохнув, начал писать ответ. Чернила легли на бумагу твёрдо, без колебаний.

«Маргарет де Торон,

Получил известие о Вашем благополучном прибытии. Рад слышать, что дела идут упорядоченно и Вы справляетесь со всеми трудностями. Обстановка во дворце без Вас стала совсем другой.

Ваши отчёты, даже самые сухие, читаются легче прочих. Ваши замечания, пусть порой излишне резкие, всегда точны.

Надеюсь, и Ваше здоровье в порядке. И что Вы находите время не только для дел, но и для отдыха.

С уважением,

Балдуин IV, Король Иерусалима.»

Он перечитал письмо. Ни слова о чувствах, ни намёка на то, как пусто в покоях без её колких фраз, без её уверенной походки, без этого неуловимого запаха трав. Но между строк — если читать внимательно — читалось больше, чем он осмелился сказать вслух.

Перо опустилось. Он запечатал письмо, не внеся ни одной правки.

— Пусть будет так, — прошептал он, отдавая пергамент гонцу.

И лишь когда за посланником закрылась дверь, Балдуин понял: он не написал главного. Не сказал, что скучает. Не признался, что каждый день без неё — это день, в котором чего‑то не хватает.

Но с другой стороны, так было правильнее.