Глава 56. Разорванная нить. (1/2)
Утро в Тороне начиналось с лязга металла.
Маргарет в простой тренировочной одежде — льняная рубаха, кожаные наручи, свободные штаны — выходила на площадку за главным двором. В руках — меч, который она держала не как украшение, а как инструмент: твёрдо, без лишней бравады, но с уверенностью человека, знающего цену каждому движению.
Сначала — разминка: плавные выпады, смена стоек, круговые движения кистью. Затем — работа по манекенам. Она не размахивала клинком, не тратила силы впустую. Каждый удар — точный, выверенный, с чётким завершением. Древесина трескалась под сталью; соломенные чучела падали, рассечённые надвое.
Рыцари, поначалу наблюдавшие издали, вскоре собрались плотной группой. Их перешёптывания становились громче:
— Она что, всерьёз?..
— Да ладно, это же просто показуха…
— Смотрите, как держит клинок — не по‑женски…
Маргарет, не оборачиваясь, бросила через плечо:
— Если кто‑то считает, что это «просто показуха», предлагаю проверить.
Молчание. Затем — смешок одного из старших рыцарей:
— Вызвать нас на бой? Смело.
— Не вызов, — поправила она. — Испытание. Кто самый опытный? Выходите.
Вышел Роланд — седобородый воин, задолго служивший ещё Онфруа. Он не улыбался. Взгляд — холодный, оценивающий.
— Как скажете, госпожа. Но предупреждаю: я не буду щадить.
— А я и не жду.
Бой длился недолго — но запомнился всем.
Маргарет не стремилась к эффектным приёмам. Она парировала, уходила с линии атаки, использовала вес противника против него. Её клинок то исчезал из поля зрения, то вновь появлялся — резкий, как удар змеи. Один ложный выпад, шаг вбок, и меч Роланда оказался выбитым из руки.
Тишина. Затем — сдержанные аплодисменты.
— Вы… сильны, — признал Роланд, поднимая оружие. — И умны. Не ожидал.
— Теперь ожидайте, — ответила она. — Я не собираюсь прятаться за спинами рыцарей. Я буду сражаться рядом.
С того дня её перестали обсуждать за спиной. Даже самые бывалые воины склоняли головы при встрече. При дворе больше не звучало шёпота о «женской слабости». Маргарет де Торон доказала: власть — это не только указы и печати. Это ещё и сталь в руке.
...
Вечером она сидела за столом, окружённая пергаментами — всё требовало внимания. Но мысли то и дело возвращались к одному: прошло ровно четыре дня, как она послала гонца с письмом. Два дня пути туда и два обратно, он уже должен был вернуться.
Через час к ней вошел уставший молодой парень, вернувшийся из Иерусалима. Она невольно встала из-за стола и подошла к нему.
— Есть ответ?
— Нет, госпожа. Король сказал, что ответного письма не будет.
Она замерла на мгновение. Внутри что‑то треснуло — тихо, но ощутимо. Однако лицо осталось спокойным.
— Благодарю. Ты свободен.
Когда дверь закрылась, Маргарет медленно опустилась в кресло. Пальцы сжали край стола до побелевших костяшек. В груди клубились чувства — не просто обида, а что‑то глубже, темнее: разочарование, горечь, злость на саму себя за то, что ждала.
«Мужчины все одинаковые, — билось в голове. — Ты нужна, пока стоишь рядом. Пока прикрываешь их слабости, пока лечишь, пока решаешь проблемы. Шаг в сторону — и тебя уже нет. Забывают. Или делают вид, что забыли».
Она встала, подошла к окну. За стеклом расстилался ночной Торон — огни в домах, стража у ворот, далёкий лай собак. Всё это было реальным. Всё это требовало её сил, её внимания. А то, чего не было — письма, ответа, признания — не имело права отнимать у неё время.
— Он не стоит моих страданий, — прошептала она, сжимая кулаки. — И уж точно не стоит моих чувств.
Решение пришло внезапно, но твёрдо:
Больше ни ожиданий. Ни надежд. Ни мыслей о том, кто не соизволил даже ответить.
Она вернулась к столу, взяла чистый лист. Движения стали резче, но увереннее.
«Теперь я буду жить только для себя, –пронеслось в голове. – Всё равно, больше чем себя, я никого не люблю.»
Перо заскрипело по пергаменту. Первое предложение нового указа — чёткое, жёсткое, без намёка на слабость.
Никаких чувств. Только дело.
...
Так прошло две недели.
По замку тихо, но настойчиво расползались перешёптывания. Старые слуги, помнившие времена Онфруа, вздыхали: при прежнем хозяине ещё можно было утаить лишнюю меру зерна, припрятать излишки, провести ревизию «с поправкой на ветер». Теперь — нет. Госпожа Маргарет проверяла всё лично, пересчитывала дважды, спрашивала с каждого по полной мере.
— Её не проведёшь, — шептали в углах. — Глаз как у орла, память как у летописца.
И когда она шла по коридорам — прямая, с высоко поднятой головой, в простом платье, но с осанкой королевы, — все невольно замирали. Кто‑то склонял голову, кто‑то отступал в тень, кто‑то спешил по делу, лишь бы не попасться ей на глаза в минуту праздности. Её присутствие само по себе было напоминанием: здесь нет места лени.