Часть 10 Торг за жизнь (1/2)

Кабинет был как клетка, выстроенная из роскоши. Потолок терялся в полумраке, стены обиты тёмной кожей, массивный стол из красного дерева тянулся через всю комнату. В воздухе стоял терпкий запах сигар и мужских феромонов — тяжёлый, липкий, душащий.

Сергей сидел в кресле за столом. Его поза была ленивой, но глаза — внимательные, колючие, как у зверя, который всегда знает, кто тут жертва. Он чуть приподнял бровь, когда Илья завёл Настю внутрь, и на его губах скользнула ухмылка.

Настя замерла посреди комнаты, крепко прижимая к груди ромашки и детские рисунки — последний подарок от учеников. Её глаза метались то на Сергея, то на Илью.

— Илья… — её голос сорвался. — Что всё это значит?

Он не смотрел ей в глаза. Его голос был холоден, с ядовитой насмешкой:

— Это значит, что ты всегда была бесполезна. Хоть здесь из тебя что-то сделают. Может… хоть трахаться научат.

Слово ударило её, как пощёчина. Настя побледнела, губы дрогнули. Перед глазами мгновенно пронеслись все их ночные разговоры, обещания «навсегда», его руки в её руках, клятвы «я умру без тебя». Всё обернулось грязью, липкой, как запах вокруг.

За столом раздался хохот. Мужчины в дорогих костюмах, рассевшиеся в креслах, переглядывались и отпускали колкие реплики:

— Глянь, какая чистая!

— Прямо со школы.

— Ещё верит в сказки. Наивная птичка.

Смех тянулся липкой волной, разрезая Настю изнутри.

Сергей не смеялся. Он прищурился, всматривался в неё дольше, чем остальные. Его взгляд на миг смягчился — не жалость, но что-то похожее на сожаление. В следующую секунду он вытянул руку, и прежде чем Настя успела отдёрнуть, грубо вырвал из её пальцев смятые детские рисунки.

— Что это? — лениво спросил он, раскладывая листки на столе.

Кривые домики, солнце с улыбкой, коряво выведенное «СПАСИБО АНАСТАСИЯ ОЛЕГОВНА». Яркие детские цвета на фоне дыма и полумрака выглядели как насмешка, как живое доказательство того, что она не отсюда.

Сергей долго молчал, глядя на рисунки. Потом усмехнулся уголком губ:

— Дети верят в ангелов. А взрослые продают ангелов за дозу.

Он поднял глаза на Илью и покачал головой, будто сам не верил, что тот способен на такое.

Настя стояла перед ними, не в силах вдохнуть, и впервые подумала: она больше не знает, кто тот человек, что шесть лет назад держал её за руку и клялся защищать.

Настя всё ещё стояла, прижимая к груди пустые руки, где недавно были её ромашки и рисунки. Мир вокруг будто распался: голоса мужчин звучали как из-под воды, дым стлался, будто пытался задушить её.

Она вдруг рванулась к Илье.

— Скажи, что это не так! — голос сорвался на крик, в нём дрожала паника. — Скажи, что ты не мог… что это шутка… Ты же обещал мне! Ты клялся!

Илья отшатнулся, избегая её взгляда. Лицо его было каменным, но в уголках глаз мелькнула тень страха — не за неё, за себя.

— Я… я не мог иначе, — глухо произнёс он, опуская глаза. — Ты сама видишь… У меня не было выбора.

— Не было выбора?! — Настя почти закричала, голос надломился. — А я? А наши годы? Всё, что мы пережили? Всё, чем мы были друг другу?! Ты меня продал! Меня, Илья! — её руки дрожали, пальцы вцепились в его рубашку, словно она могла вытрясти из него другое, правдивое объяснение.

Он резко выдернул ткань, оттолкнул её — не сильно, но достаточно, чтобы она пошатнулась.

— Заткнись, — бросил он, зло, почти срываясь. — Ты думаешь, мне легко?! Я спасаю себя!

— Себя?! — Настя задыхалась, слёзы текли ручьями. — А я? Я же всю жизнь только тебя и спасала! Я же жила ради тебя! — её голос сорвался на хрип, руки упали. — А ты… ты решил, что я — цена за твою жизнь?

Тишина в зале стала вязкой, густой. Даже смех мужчин стих. Они переглянулись, усмехаясь, но молча — зрелище становилось интереснее, чем их реплики.

Сергей затушил сигару о край пепельницы и наконец произнёс, глядя прямо на Настю:

— Тише, девочка. Чем громче кричишь — тем дешевле станешь.

Его слова обрушились, как ледяной дождь. Настя рухнула на колени, закрыла лицо руками. Её плечи тряслись, крик вырывался из груди — хриплый, дикий, больше похожий на звериный вой.

Илья отвернулся.

Он не подошёл. Не поднял её. Не сказал ни слова.

И в этот момент Настя впервые поверила окончательно: да, это правда. Он действительно её отдал.

Сергей откинулся в кресле, гулко стукнул пальцами по столу и объявил:

— Свежий товар. Чистая. Без наркотиков. Без альф. — Его голос звучал как холодный молот по наковальне. — Обзвоните постоянников. И тех, у кого есть чем платить.

В комнате воцарилась суета: кто-то уже достал телефон, кто-то перешёптывался. Глаза мужчин сверкали хищным интересом.

— Уведите её, — бросил Сергей.

Двое парней подхватили Настю под руки, будто она кукла, и повели в глубь коридоров. Она пыталась упираться, но ноги не слушались. Мир плыл.

Гримерка ослепила Настю жёлтым светом лампы — резким, беспощадным. Запах дешёвых духов бил в нос, мешался с пылью и потом, отчего кружилась голова.

На табурете у зеркала сидел омега. Высокий, ухоженный, но кожа под воротником выдавала прошлое — синеватые отметины, тонкие белые шрамы. Он поднял на неё глаза: уставшие, но внимательные, с искоркой цинизма, который вырабатывается только временем.

— Ну что, — протянул он спокойно, но с нажимом, — долго будешь рыдать или начнём?

Настя вжалась спиной в дверь, тряся головой.

— Я не… не надену это, — прошептала она, и слёзы снова сорвались с ресниц.

Омега медленно поднялся, в руках — комплект чёрного кружева и туфли. Он протянул их Насте.

— Наденешь, — сказал он коротко. — Тут нет «хочу — не хочу».

Она замотала головой сильнее, пальцы дрожали.

— Я не смогу…

— Никто не смог бы, — он шагнул ближе, в его голосе не было жалости, только твёрдость. — Но лучше сделай сама. Если будут надевать за тебя — запомнишь это на всю жизнь. Поверь мне.

Он вложил бельё ей в руки. Настя стояла, как статуя, и только губы шевелились:

— Я чистая… Он так сказал…

Ваня прищурился, цокнул языком и кивнул, когда она натянула нижнее белье.

— И это твоя главная проблема. Здесь чистота — как кровь в море. Все акулы сбегутся. — Он резко взял её за руку и потянул к зеркалу.

Под рукавом платья скрывались свежие синяки. Ваня заметил их сразу. Его взгляд стал острым, тяжёлым, словно лезвие.

— Это кто? — спросил он тихо, почти без эмоций, но от этого стало страшнее.

Настя дёрнулась, потом отвернулась к стене. Голос дрогнул:

— Это… он. Мой парень. — И тут же, будто оправдываясь: — Но он просто… ему нужна помощь. Он хороший. Просто сбился.

Ваня выругался сквозь зубы. Резко открыл ящик, достал баночку с тональным кремом и спонж. Его движения были быстрыми, отточенными, деловитыми, как у человека, которому приходилось замазывать не только своё тело.

Он молча провёл по её плечу, по руке, под ребром, по ключице. Синие следы исчезали, превращаясь в бледные тени под чужой кожей.

— Красавчик твой — гнида, — пробормотал он мрачно. — А ты всё равно защищаешь.

Настя подняла глаза в зеркало. Её губы дрожали.

— Он… он мой, — едва слышно выдавила она.

Ваня усмехнулся уголком рта, но без радости.

— Тут многие так говорили, — произнёс он. — А потом учились говорить иначе.

Он поправил бретельку её белья, пальцами поднял ей подбородок. Его движения были резкими, но взгляд — испытующим.

— Слушай внимательно, — сказал он низко. — Держи голову выше. Всегда. Они будут разглядывать. Если увидят страх — получишь садиста. Если увидят гордость — получишь богатого. Тут нет третьего пути.

Настя всхлипнула, уткнувшись в халат, прижимая его к груди.

— Но я не могу…

— Можешь, — отрезал он. И после короткой паузы добавил мягче: — Все так думают. А потом понимают, что выхода нет.

Он замолчал на секунду, будто выбирая, стоит ли говорить дальше.

— Я сюда тоже попал по долгам отца. Думал, конец. А теперь жив. Даже учу других. Так что запомни: твой страх — их прибыль. А твоя гордость — твой враг. Надо выбрать золотую середину.

Он взял полупрозрачный халат, накинул ей на плечи. Запах дешёвой синтетики смешался с духами, от которых мутило.

— Так лучше, — сказал он тихо. — Пусть фантазируют.

Настя вцепилась в ткань, прижимая её к груди, как щит.

— Почему ты мне это говоришь?.. — спросила она шёпотом, почти не веря, что получает хоть какой-то совет.

Ваня задержал взгляд на её лице, и в нём впервые мелькнуло что-то человеческое.

— Потому что ты сейчас такая же, как я когда-то, — ответил он глухо. — А знаешь, что страшнее всего? Не ночь. Утро. Когда просыпаешься и понимаешь, что уже не та, кем была.

Эти слова ударили сильнее, чем свет лампы, режущий глаза.

Он аккуратно поправил её волосы, застегнул булавку на халате и отошёл.

— Всё, — коротко сказал он, и усмешка на его лице выглядела как маска. — Теперь ты готова. Насколько это возможно.