Лавка Гиллоу (2/2)

— Доброй ночи. Пожалуйста, заприте дверь на все замки.

— Доброй ночи, Мистер Люпин. Пообещайте зайти к нам в лавку ещё раз.

— Обещаю.

Он дождался, пока она зайдет внутрь и повернет ключ, и только после этого развернулся, чтобы уйти в темноту, чувствуя на своей ладони тепло её кожи, которое грело его сильнее, чем любой чай.

***

Прошло пять дней с их прогулки до дома Элли. Сент-Айвс окончательно погрузился в серый туман, который, казалось, выползал прямо из моря и застревал в узких переулках. Город был на взводе: мужчины теперь выходили на улицу только группами, а ставни лавок закрывались задолго до заката. Слухи о «звере» разрослись до масштабов древних легенд: кто-то клялся, что видел красные глаза в кустах, кто-то находил глубокие борозды от когтей на заборах.

Римус не приходил в лавку Гиллоу. Он вообще почти перестал появляться на свету.

Когда Элли толкнула тяжелую дубовую дверь библиотеки, та издала протяжный, жалобный скрип, эхом разлетевшийся по пустому залу. Внутри было непривычно холодно: камин давно погас, и в воздухе висел запах сырости и старой, замерзшей пыли. Лампы не горели, лишь одна одинокая свеча на стойке регистрации отчаянно сражалась с наступающей темнотой.

Римус был там. Он сидел в самом дальнем углу, за столом, заваленным грудами неразобранных книг. Услышав звук шагов, он вздрогнул так резко, что едва не смахнул свечу на пол.

Выглядел он ужасно. Его лицо стало землисто-серым, скулы обострились, а впалые глаза горели каким-то лихорадочным светом. Он не снял свой пиджак, а, напротив, кутался в него, словно его бил озноб, хотя лоб его блестел от холодного пота.

— Элли? — его голос был надломленным. — Зачем вы здесь? Уже... уже почти пять. Библиотека закрыта. Вам нельзя быть на улице так поздно.

Он попытался встать, чтобы проводить её, но тут же поморщился от резкой боли в суставах и тяжело опустился обратно, вцепившись пальцами в край стола. Костяшки его рук были исцарапаны, а кожа казалась натянутой.

— Вы обещали зайти, — тихо напомнила Элли, подходя ближе. Она видела, как он инстинктивно отодвинулся, подальше от света, словно стесняясь своего изнеможения.

— Я... я не смог, — он опустил голову, и прядь седых волос закрыла его лицо. В этом жесте было столько горькой, беспросветной печали, что у Элли сжалось сердце. — Болезнь оказалась сильнее, чем я рассчитывал. Вам не стоит смотреть на это. Пожалуйста, идите домой. В городе опасно.

Он говорил это так, будто сам был частью этой опасности, частью той тьмы, что сгущалась за окнами. Он не просто был болен: он был раздавлен чувством вины за то, что еще даже не произошло, но чего он ждал с каждым ударом своего измученного сердца.

— Римус, посмотрите на меня, — попросила Элли, поставив на стол принесенную с собой корзинку, от которой шел теплый аромат свежего хлеба.

Он медленно поднял взгляд. В нем не было ничего, кроме грусти.

— Вы думаете, что мир рухнет, если кто-то увидит вашу слабость? — спросила она, и в её голосе не было упрека, только бесконечное терпение.

— Мир не рухнет, Элли, — прошептал он, и его губы горько искривились. — Но люди... люди имеют свойство разочаровываться в тех, кого считали нормальными. Я просто хочу, чтобы вы были в безопасности.

Элли не стала слушать его протесты. Она обошла стойку, сокращая то расстояние, которое он так отчаянно пытался сохранить. Когда она подошла вплотную, Римус затаил дыхание, вжавшись в спинку стула, словно ожидая удара, а не сострадания.

Она протянула руку и мягко приложила ладонь к его лбу.

— Боже, Римус... — выдохнула она.

Его кожа была пугающе горячей, почти обжигающей, несмотря на холод, царивший в библиотеке. От него пахло старыми книгами, дождем и чем-то таким, возможно, запахом лихорадки, которая пожирала его изнутри. Римус вздрогнул от прикосновения её прохладных пальцев. На мгновение он закрыл глаза, и по его лицу разлилось выражение такой мучительной тоски, что Элли стало трудно дышать.

— У вас сильнейший жар, — тихо сказала она, не убирая руки. — Вы едва держитесь на ногах. Почему вы не прислали записку? Я бы принесла лекарства раньше.

— Это просто нужно переждать, — прошептал он.

Он накрыл её ладонь своей: его рука была сухой и тяжелой. Римус осторожно отвел её руку от своего лица, но не отпустил, а лишь на секунду задержал в своих пальцах, прежде чем окончательно отстраниться.

— Вам нельзя здесь оставаться, — его голос окреп от подступившего отчаяния. — Вы чувствуете, как здесь холодно? Пожалуйста, Элли. Я не прощу себе, если вы заболеете из-за моей… Немощи.

В этот момент свеча на столе мигнула и погасла, погружая библиотеку в сумрак. В тишине стало слышно, как тяжело и неровно бьется сердце Римуса.

— Я никуда не уйду, пока не увижу, что вам стало хоть немного легче, — твердо ответила она, нащупывая в темноте его руку. — И не спорьте со мной. В лавке Гиллоу я научилась быть упрямой, когда дело касается здоровья.

Она заметила, как он судорожно сглотнул. В темноте его силуэт казался еще более хрупким.

— Элли... — его голос прозвучал как тихий стон. — Почему вы это делаете? В этом городе все прячутся за замками, а вы... вы приходите в темную библиотеку к человеку, о котором ничего вы не знаете.

Элли не убрала руку.

— Потому что я вижу не «человека, о котором ничего не знаю», Римус. Я вижу того, кому больно. И я не собираюсь оставлять вас здесь.

Она сделала шаг еще ближе.

— Послушайте меня. Вы сейчас встанете, обопретесь на мое плечо, и мы поднимемся в вашу комнату. Вы едва дышите, Римус. Если вы упадете на этих крутых ступенях в темноте, я не смогу вам помочь.

Римус издал звук, похожий на смешок, в котором было больше горечи, чем веселья.

— Вы… вы такая маленькая, Элли. А я… я слишком тяжелая ноша. Во всех смыслах.

— Это мы еще посмотрим, — парировала она, решительно подсовывая плечо под его руку. — Вставайте. Ну же.

Он медленно, сдавленно выдохнул и, наконец, сдался. Когда он поднялся, Элли почувствовала, как сильно его ведет в сторону. Римус был выше её, и его вес, несмотря на всю его худобу, ощущался значительным, но она стояла твердо. Его рука, горячая и дрожащая, легла ей на плечи, и он невольно прижался к ней, ища опору.

Они медленно двинулись через темный зал. Каждый шаг давался ему с трудом: Элли чувствовала, как напрягаются его мышцы, как прерывисто он ловит воздух. Они миновали бесконечные стеллажи и подошли к узкой винтовой лестнице, ведущей на чердак.

— Еще немного, — шептала она, когда они начали подъем.

Римус молчал, сосредоточившись только на том, чтобы переставлять ноги. Его близость была ошеломляющей: запах его лихорадки, смешанный с ароматом старого твида, и то, как он иногда судорожно сжимал её плечо, когда боль в суставах становилась невыносимой. На середине лестницы он остановился, тяжело привалившись к стене.

— Простите… — прохрипел он, задыхаясь. — Простите, что вам… приходится это делать.

— Перестаньте извиняться, — мягко ответила Элли, придерживая его за талию. — Мы почти пришли. Смотрите, там уже виден свет из-под двери.

Когда они, наконец, преодолели последнюю ступень и вошли в его крошечную комнату, Элли была поражена тем, насколько здесь было пусто и аскетично. Кровать, стол, заваленный книгами, и тот самый чемодан в углу, на который он бросил короткий, тревожный взгляд.

Она помогла ему опуститься на кровать. Римус практически рухнул на подушки, закрыв глаза. Свет луны, пробивающийся сквозь маленькое чердачное окно, окрашивал его лицо в призрачно-белый цвет.

— Теперь, — сказала Элли, расправляя одеяло, — я достану из корзинки чай и мазь. А вы пообещаете мне, что не попытаетесь сбежать в окно, пока я наливаю воду.

Римус приоткрыл один глаз, и в его взгляде, несмотря на изнеможение, промелькнуло нечто похожее на нежность.

— У меня… — он облизнул пересохшие губы. — Просто нет на это сил, Элли. Вы победили.

Элли хлопотала по комнате, стараясь не шуметь. В скудном свете единственной масляной лампы комната Римуса казалась идеальным местом для отшельника: голые стены, запах старой бумаги и одиночества. Она сняла с него ботинки, укрыла тяжелым шерстяным одеялом и, стараясь не тревожить его глубокий, прерывистый сон, смазала его израненные запястья прохладной мазью.

Когда его дыхание наконец выровнялось, став мерным, она постояла над ним еще минуту. В лунном свете, падавшем из окна, его лицо казалось благородным и трагичным. Элли тихо вышла, аккуратно прикрыв дверь, и спустилась в спящую библиотеку, унося с собой щемящее чувство в груди.