Часть 33. Рассвет на лезвии (1/2)

Холод. Резкий, пронизывающий до костей.

Он лежал лицом в грязи. Запах дыма, гари и земли, перемешанной с кровью, ударил в нос. Где-то рядом хрипит конь, захлебываясь кровью. Крики. Нечеловеческие крики бойни, сливающиеся в один сплошной вой, заглушающий все вокруг.

— Шиди! — разрывающий глотку вопль Вэй Усяня где-то позади, сквозь грохот камнепада и лязг стали. —Держись! Я… — голос обрывается, заглушенный ревом обвала и дикими воплями солдат Вэнь.

Чьи-то сильные руки грубо хватают его за плечи, пытаясь увести с линии падения камней, тащат прочь. Он спотыкается, подворачивает ногу. Пятка скользит по чему-то мягкому, податливому, вязкому. Цзян Чэн снова падает на колени, хватка на его плечах слабеет и перед глазами, в грязи и крови, мелькает мертвое лицо. Знакомое. Дядя Хао. Глаза быстро стекленеют, рот открыт в немом крике, на щеке глубокая рваная рана.

Земля под ногами вновь содрогается. Голова ударяется о камень — тупой, оглушающий удар. Боль взрывается в висках, мир плывет перед глазами, смешивая мертвого дядю Хао с тенями прошлого.

Когда зрение проясняется сквозь пелену боли и крови, стекающей по виску, он видит причал. Дом? Но все не так. Небо кроваво-красное, озеро — черная маслянистая жижа, покрывающая лотосы. И он видит его. Отец. Лежит на опаленных досках причала. Неподвижный. Лицо восковое, глаза открыты, смотрят в никуда. Рана на груди от чужого клинка зияет темным рваным пятном на дорогом шелке.

— Ты подвел их всех, А-Чэн. Подвел нас… — шепот отца, доносящийся словно из-под земли, полный разочарования.

— Упрямый мальчишка! Ты умрешь здесь! — голос матери. Резкий, как удар хлыста. Рядом. Но когда он оборачивается — никого вокруг нет. Только тень, тянущая его за собой. — Не смотри!

— Отец… — его собственный голос, сломанный, детский, отдаётся в ушах. Бессилие, сжимающее горло. — Прости…

— Не смотри! — крик, похожий на рыдание, уже знакомые руки снова хватают плечи.

Его грубо вталкивают куда-то. Он падает, ударяется о твердое дерево.

Больно.

Снова.

Мир плывет, цвета смешиваются в кровавое месиво.

Он с трудом открывает глаза стоя под одинокой яблоней. Ночь. Луна льет ледяной свет на свежие, неглубокие холмики земли. Грязь под ногтями, мозоли на ладонях горят огнем. Он только что закопал… Кого? Боль в голове пульсирует в такт сердцебиению.

— Бестолковый… Сколько можно падать? — укоризненный вздох отца эхом отдается в тишине ночи.

— Бедное дитя… — шепот старухи откуда-то из темноты. Но он один. Совсем один. Ветер шевелит его волосы — короткие. Почему короткие? Он не помнит. Помнит только лезвие Вэнь и смех.

— Не злись на отца… — эхом отзывается другой голос, материнский, но откуда? Ее нет здесь. Только могилы. И этот удушающий запах — крови, сырой земли и тления. Он наклоняется, пальцы касаются холодной земли, и тошнота встает комом в горле, а голова вновь кружится…

Удар по затылку.

Темнота. Теснота. Камни впиваются в спину. Он не под яблоней. Он в узком каменном горле. Ущелье Трех Ветров. Над ним полоска кроваво-красного неба. Грохот! Это не гром. Это камнепад! Он только что спровоцировал его Цзыдянем? Или это люди Вэнь Чао? Пыль застилает глаза, душит горло, смешиваясь с кровью на губах. Крики. Уже не прошлые — сегодняшние. Агонизирующие крики его людей, звериные вопли врагов. Он, покачиваясь, встает и бежит на ватных ногах. Нужно отойти от стен. Нужно выжить!

— А-Чэн! Сюда! — снова крик Вэй Усяня, гораздо ближе, но тут же заглушенный лязгом мечей рядом и диким ревом Вэнь Чао.

— Ты умрешь здесь! – крик матери эхом разносится по ущелью, сливаясь с шумом падающих камней, становясь его собственным внутренним воплем ужаса.

Он спотыкается.

Сколько можно?

Нога цепляется за что-то тяжелое, завернутое в багровое ханьфу Вэнь. Он падает вперед. Руки инстинктивно выставляются, но больная, израненная ладонь проваливается в грязь. Он ударяется виском о камень. Новая волна теплой крови заливает подбородок, смешиваясь со старой.

Больно…

Снова боль в голове…

Хватит.

Мир сходит с оси, искривляется. В последнем проблеске сознания перед новым провалом он видит мертвое лицо перед собой — не дяди Хао, но такое же знакомое… Лян Сяоху?

Темно.

Он снова на причале. Но отец… Отец лежит не там, где раньше. Он уже в яме. Неглубокой. Рядом — второй холмик. Мать? Шум движения позади. Цзян Чэн резко поворачивает голову — она стоит над ним! Живая! Ее фигура освещена заревом пожара, как тогда. Но лицо… Лицо в тенях.

— А-Чэн… Выживите. Для нас. Для ордена. — ее голос звучит близко, но как будто из глубокого колодца, искаженно и странно булькающе.

Он тянется к ней, рыдая:

— Мама!

Она наклоняется. Лунный свет падает на ее шею, обнажая глубокий, рваный разрез, зияющий чернотой. Кровь, темная в лунном свете, хлещет из нее, заливая воротник, капая на его протянутую руку. Горячая. Липкая.

— Мертвые не могут отомстить. Живые — могут. Запомни. — шепчет перерезанное горло, пузырясь кровью, и голос вдруг срывается. Она тянется к нему окровавленными руками…

Удар по лицу! Реальность возвращается с жестокостью.

Его грубо швыряют на острые камни ущелья. Он не на причале! Он в ущелье! Пыль, едкая и густая, крики, превратившиеся в хрипы умирающих, лязг стали о камень. Над ним — не мать. Лицо, искаженное садистской усмешкой, залитое потом и чужой кровью.

Вэнь Чао.

— Наконец-то, щенок Цзян! — Вэнь Чао хрипит, его дыхание воняет перегаром, кровью и тлением. Чужие сильные пальцы впиваются в его шею, прижимая затылок к ледяному, неровному камню. — Бегал от меня в Цинхэ? Сейчас попляшешь перед смертью.

Вес врага давит всей тяжестью, выжимая воздух, скручивая ребра. Цзян Чэн пытается вырваться, дергается, пытается ударить Саньду, но меч выбитый из рук, потерян в хаосе. Цзыдянь на пальце слабо вспыхивает, но ци — разорвано, распадается от паники, от ужаса, от воспоминаний о мертвых лицах и голосах из могил. Он беспомощен.

Как тогда.

Как всегда?

— Упрямец… Смотри, к чему привела твоя глупость… — шепот отца вибрирует в костях.

Из клубов пыли и дыма за спиной Вэнь Чао выходит другая фигура. Бесшумная. Холодная, как сама смерть. Безупречные богатые одежды Вэнь, испачканные грязью и бурыми пятнами крови.

Вэнь Сюй.

Его глаза, пустые, лишенные всякого человеческого тепла, скользят по нему, медленно, оценивающе, задерживаясь на его обнаженной шее.

— Достаточно игр, Чао, ты позоришь отца. Опять. — голос Вэнь Сюя тихий, монотонный, но режущий слух, как нож по стеклу.

Он подходит, его шаги не слышны на фоне общего гула, но каждый, как удар молота по наковальне в груди Цзян Чэна. В руке у него не меч. Короткий, изогнутый нож. Знакомый до дрожи. Тот самый, что был у него тогда… В темном сарае.

— Он мой трофей. Я начал… Я и закончу.

Вэнь Чао фыркает, неохотно ослабляет хватку, позволяя Вэнь Сюю встать над Цзян Чэном, блокируя последний проблеск кровавого неба. Цзян Чэн не может пошевелиться.

Парализован.

Не только весом Вэнь Чао, но и страхом, леденящим душу. Памятью о боли, унижении, о перерезанном горле матери.

Вэнь Сюй наклоняется ближе. Его дыхание — горячее, обжигает кожу шеи. Лезвие касается уязвимого кадыка. Ледяное обещание, точка жгучего холода на грани боли.

Паника достигает пика, сжимая горло спазмом, вытесняя воздух. Сердце колотится, как пойманная птица, угрожая разорвать грудную клетку. Весь мир сузился до этого ледяного прикосновения стали, до пустых глаз Вэнь Сюя, до укоряющего шепота отца из мрака памяти, до крика Вэй Усяня, теряющегося где-то в кровавом аду ущелья.

Бессилие.

Ужас.

Осознание конца.

— На этот раз мамочка уже не придет тебя спасать, юный глава — шепчет Вэнь Сюй, и в его безжизненном голосе слышится знакомое, нечеловеческое удовольствие от абсолютной власти, от предвкушения чужой боли.

Его пальцы впиваются в волосы, жестко запрокидывая голову, обнажая шею еще больше. Лезвие прижимается сильнее, кровь струйкой начинает спускаться под воротник.

Он не мог пошевелиться. Не мог крикнуть. Только смотреть, как смерть медленно приближается.

— Не смотри! — эхом прозвучал крик матери, но теперь он был смешан с шепотом Вэнь Сюя у его уха:

— Смотри, сиротка Цзян. Смотри, как умирают слабаки.

Боль, острая, жгучая ударяет по горлу.

Нечем дышать.

***

Первые, бледные лучи рассвета только начинали прорезать густую синеву ночи за узким окном. Они окрашивали комнату в холодные, размытые оттенки пепла и стали, не принося тепла. Воздух был неподвижным, тяжелым, пропитанным запахом лекарственных трав и немой тревоги. Пылинки, поднятые вчерашним хаосом, висели в слабом свете, словно замершие свидетели.

Лань Сичень не спал. Он сидел на полу у края циновки, спиной к стене, безупречная осанка — единственное, что выдавало в нем главу Гусу, а не изможденного юношу. Его белое верхнее ханьфу все еще укрывало Ваньиня, лежавшего на боку лицом к стене. Свеча давно догорела. Его золотистые глаза, обычно ясные, были запавшими, с глубокими тенями под ними, пристально следили за каждым движением под белой тканью. Всю нескончаемую ночь он сидел здесь, бдительный часовой, передавая тонкую струйку ци, не для заживления ран, а как якорь, удерживающий хрупкое сознание от погружения в бездну кошмаров, что похоже мало помогало. Он следил за прерывистостью дыхания, за мелкой дрожью, пробегавшей по телу даже в относительном покое, за мертвенной бледностью, лишь слегка смягчившейся под действием сильного чая. Его собственная ци была на исходе, но он не останавливался. Это был его долг. Его искупление.

Цзян Чэн зашевелился первым не от света, а от остаточного эха кошмара. Его тело дернулось, как от удара током, вырвав сдавленный, хриплый стон. Веки дрогнули, потом медленно открылись. Глаза были мутными, невидящими, затянутыми пленкой ужаса и стыда. Он не сразу понял, где находится. Память вернулась ударом ножа по горлу: шок и боль в глазах Вэй Усяня, собственное падение, звон разбитого стекла, острая боль в ладони, унизительная беспомощность на полу… И Лань Сичень. Всегда Лань Сичень. Свидетель его самого глубокого падения. Жгучий, всепоглощающий стыд сдавил горло, заставил резко зажмуриться. Он инстинктивно вжался в циновку, как будто пытаясь провалиться сквозь нее, подавляя подошедшую к горлу тошноту. Движение вызвало новый стон — затылок ныл от вчерашнего удара, ладонь пульсировала тупой, навязчивой болью. Старые шрамы на груди и спине, обычно притупленные, напоминали о себе глухой, знакомой тяжестью.

— Ты проснулся.

Голос Сиченя был тихим, низким, как шелест шелка по камню. Он не звучал громко в гробовой тишине комнаты, но заставил Цзян Чэна вздрогнуть всем телом. Он медленно, с усилием, словно каждое движение давалось ценой невероятных усилий, повернул голову. Их взгляды встретились. В глазах Лань Сиченя не было осуждения, упрека или даже явной жалости. Была лишь глубокая, изматывающая усталость, острая озабоченность и что-то невыразимое — печаль, пронизанная трещинами вины и немой мольбы. Цзян Чэн тут же отвел взгляд, чувствуя, как стыд снова поднимается к горлу горячей волной. Он увидел повязку на своей ладони, вспомнил, как его нашли, как он задыхался в панике… Как ребенок. Перед Лань Сиченем. Перед тем, кто уже видел его на дне однажды.

— Тебе нужно вставать, — сказал Лань Сичень мягко, но без тени сомнения. — Солнце скоро взойдет. Твои люди ждут.

Цзян Чэн молча кивнул, не глядя на него. Долг. Юньмэн. Битва. Это было единственное, что оставалось. Он попытался приподняться на локте. Слабость и внезапное головокружение заставили его ахнуть и снова опуститься на циновку. Глухой стон вырвался сам собой. Вчерашняя паника, падение, удар головой, этот ночной кошмар, леденящий кровь — выжали из него последние силы. Он чувствовал себя разбитой куклой.

— Не торопись, — Лань Сичень встал с неожиданной легкостью, несмотря на бессонную ночь и истощение ци.

Он подошел к кувшину, налил в простую глиняную чашку чистой, холодной воды, вернулся и опустился на колени рядом с циновкой.