Часть 32. Призрак в дверном проёме (1/2)
Вэй Усянь замер на пороге, чашка с чаем выскользнула из онемевших пальцев и разбилась с хрустальным звоном. Звук казался ему далеким, приглушенным.
Его взгляд скользнул по остриженным, неровным волосам брата — таким чужим, таким неправильным на его гордой голове. Потом — вниз, к расстегнутой рубахе. К багровым шрамам, паутиной расходящимся по бледной коже груди и ребер. Метки унижения. Все, случившееся сегодня и то произошедшее в течение этого месяца, что казалось ему странным, складывалось в один единый пазл.
Как удар кинжалом врезались в сознание слова Лань Сиченя, сказанные буквально полчаса назад в темноте:
«Я не могу сказать тебе, что случилось. Но я могу сказать, что виноват Вэнь Сюй».
Значит, это… Это сделал он?
Вэни сделали это с ним. Пока я искал… Пока он был один…
Ужас сковал его тело ледяными клещами. Его брат. Его младший брат, которого он не смог защитить…
— Шиди… — голос дрогнул, полный шока и зарождающегося сострадания
Шок, застывший на лице Вэй Усяня, длился лишь мгновение. Для Цзян Чэна оно растянулось в вечность. Он видел момент, когда недоумение в глазах шисюна сменилось ужасом, а затем — леденящей догадкой. Шрамы. Волосы. Позор, выставленный напоказ. Тайна, которую он охранял как последний оплот своего достоинства, рухнула. И рухнула перед Вэй Усянем
Второй за день приступ обрушился на Цзян Чэна как лавина. Не мысленная — физическая. Воздух вырвался из легких с хриплым всхлипом. Сердце заколотилось так бешено, что боль отдала в челюсть, в виски. Знакомое сжатие в груди — как днем, как тогда, в плену…
Не сейчас. Не снова.
Он судорожно вдохнул, пытаясь вспомнить. Сквозь нарастающий гул в ушах пробилась обрывчатая память — голос Лань Сиченя, спокойный, настойчивый, в одну из редких ночей, когда боль отпускала:
«Вдох на три счета, задержка на два, выдох на четыре. Как в библиотеке. Помнишь?»
Цзян Чэн судорожно, отчаянно попытался втянуть воздух носом.
Раз… Два… Три…
Грудная клетка горела, спазмировала, не слушалась.
Четыре…
Он попытался задержать дыхание.
Раз…
Все теперь узнают. Все увидят. Оскверненный. Слабый.
Мысли неслись вихрем, бессвязные, калечащие.
«Ни предков… Ни статуса…»
— Дверь… — вырвалось у него хрипло, голос был чужим. — Почему… Не закрыл дверь… —
Он повторял это, шепотом, потом громче, зациклившись на этой одной, жгучей ошибке, пытаясь цепляться за нее, как за спасительную соломинку от накатывающего безумия. Воздух вырвался рывком. Сердце бешено колотилось, сбивая любой ритм.
Дверь. Дверь. Дверь.
В глазах Вэй Усяня — он видел уже не шисюна, а Вэнь Сюя, скорую насмешку, презрение толпы. Дыхание Гусу рассыпалось прахом. Техника требовала сосредоточенности, а внутри бушевал ад.
Вэй Усянь очнулся от бормотания.
— Дверь… Виноват… Дверь… — голос брата был прерывистым, диким.
Вспышка утреннего ужаса Цзян Чэна ударила по нему с новой силой.
Нет, только не снова!
Инстинкт пересилил шок. Он шагнул вперед, рука потянулась к плечу брата, чтобы остановить, удержать от падения в ту же бездну.
— Цзян Чэн! Спокойно! Это я! Никто ничего не видел, здесь только я! Все в порядке, я…
Прикосновение стало искрой в бочке пороха. Третья роковая ошибка за один день.
Для Цзян Чэна, балансирующего на краю пропасти, это было прикосновение палача, того, кто пришел насладиться его позором. И хотя в этом касании не было зла — лишь растерянная попытка успокоить, нервы, обнаженные за день паники, боли и стыда, взорвались. Он увидел не брата: перед ним стоял Вэнь Сюй, пальцы впивались в его волосы, а под спиной была холодная земля сарая. Дыхательная техника забыта. Остался только первобытный ужас. Он рванулся назад, как ошпаренный, с диким, животным воплем в глазах.
— Не трогай! — его крик был сдавленным, полным немыслимой паники. Он попытался вскочить, отпрянуть, бежать. Куда угодно. Лишь бы скрыться от этого взгляда, от этого прикосновения, от позора.
Но его тело не слушалось. Ноги подкосились. Первый шаг назад — и он споткнулся о баночку с мазью, которую выронил. Она покатилась с глухим стуком. Он пошатнулся, инстинктивно пытаясь сохранить равновесие, и наступил на край упавшего стула, стоявшего рядом с циновкой. Дерево хрустнуло под его весом. Цзян Чэн полностью потерял опору. Он падал назад, беспомощно, как подкошенный.
Падение было стремительным и жестким. Он не успел выставить руки. Левой ладонью он приземлился прямо на осколки разбитой чашки. Острое стекло глубоко вонзилось в мякоть, но боль не пробила стену адреналина — лишь добавила металлический привкус страха на язык. Затылок ударился о пол с глухим стуком. Мир погрузился в черноту, прошитую яркими искрами, а когда свет вернулся, над ним уже нависало чужое лицо.
Вэнь Сюй усмехался, прижимая его к липкой стене сарая.
«…Смотрю, гордости во взгляде поубавилось?» — скользкое, влажное прикосновение языка по щеке, сдирающее слезу. Язык пополз вниз по шее, оставляя мерзкую холодную влагу. Острая боль — зубы впились в ключицу, сжимая кожу и кость…
— А-Чэн!
Голос Вэй Усяня пробился сквозь кошмар, но слился с ним. Силуэт над ним дрожал, расплывался. Тот же наклон. Тот же взгляд сверху вниз. Кровь хлестала из ладони, смешиваясь на полу с чайной лужей, но он чувствовал только холодную влагу на шее и жгучую боль ключицы — призрачную, но яснее реальной.
— Держись! Давай я помогу! — рука Вэй Усяня протянулась к его плечу. Движение было резким, испуганным.
Для него, лежащего на полу, с болью, гудящей в голове и жгущей ладонь, с паникой, сжимающей горло, фигура Вэй Усяня, нависшая над ним, стала воплощением кошмара. Тот, кто должен был защищать, стоял над ним, как тюремщик, как свидетель его немощи.
Нельзя показывать слабость. Нельзя. Убьют. Осквернят.
Инстинкт выживания, искаженный травмой, заставил его отчаянно забиться, отползти по полу, прижимая окровавленную ладонь к груди, второй рукой отмахиваясь от Вэй Усяня.
— Не… Не трогай меня! Отойди! — голос был хриплым, срывающимся. Дыхание рвалось короткими, бесполезными рывками. Грудь горела. В глазах плясали черные пятна. Он сжался в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее, укрыться от мира.
Вэй Усянь замер на корточках, его руки дрожали. Он был растерян, почти в панике сам. Такого он не видел никогда. Даже после падения Юньмэна, даже в самые мрачные моменты, в его шиди всегда горел огонь ярости, а не этот леденящий, животный ужас. Что сделал с ним Вэнь Сюй? Чего еще он не знал? Он протянул руку, не касаясь, пытаясь успокоить голосом, но слова застревали в горле. Он не понимал, как помочь.
— А-Чэн… Пожалуйста… — его голос дрожал, срывался на шепот. — Я… Я только хочу помочь… Дай посмотреть хотя бы руку… Пожалуйста…
Но брат лишь сильнее вжался в угол при звуке его голоса. Сдавленный стон вырвался из-за колен — звук абсолютной беспомощности. Вэй Усянь отдернул руку, как обожженный. Отчаяние накрыло волной.
Что делать?
Он не знал. Никто не учил его этому. Как достучаться? Как остановить этот кошмар? Он чувствовал себя беспомощным ребенком, стоящим перед рушащейся стеной. Каждое его слово, каждый жест только вгоняли шиди глубже в пропасть. Слезы жгли глаза — не от боли, а от бессилия. Он не смог защитить. Не мог понять. Не мог даже приблизиться.
***
Лань Сичень не ушел далеко.
Он остановился в конце темного коридора, прислонившись лбом к прохладной каменной стене. В руке он все еще сжимал ткань, в которую был завернут отданный мешочек чая.
Пустая попытка.
Как будто горсть сушеных листьев могла искупить то, что он натворил днем. Стыд горел под кожей, жарче любого гнева.
«Ты стал им», — прошипел в себе Лань Сичень, впиваясь ногтями в ладонь.
Слова обожгли, как раскаленное клеймо. Он вспомнил отца — того самого человека, который почти десятилетие держал их мать в заточении «ради ее же блага».
Ты клялся перед ее же портретом! Клялся, что не повторишь его путь! И что же? Сломался при первом же испытании. Надел маску «главы Лань» и придавил им, как тюремщик придавливает узника. Именно так и поступил отец.
Он сжал кулаки так, что костяшки побелели, чувствуя, как гнев на самого себя сдавливает горло.
Сегодня на совете… Он сам загнал Цзян Ваньиня в угол. Прилюдно. Своим приказом. Своим тоном. Своей несдержанностью. Именно то, что он больше всего презирал в отце — слепая уверенность в своем праве решать за другого — вырвалось наружу, как демон, которого он так тщательно держал в цепях правил Гусу.
Защита? — горько усмехнулся он про себя. Какая защита? Ты выставил его слабость перед всеми. Поставил его в положение загнанного зверя. Ты сделал ровно то, от чего клялся его оберегать. Своими же руками довел его до..
Перед глазами снова встала сцена в покоях Минцзюэ: его собственный голос, прозвучавший как удар плети и лицо Цзян Чэна. Не гнев. Предательство. Он видел, как что-то окаменело в этих глазах, обычно таких живых, когда они обсуждали тактику или смеялись над неуклюжей шуткой Вэй Усяня.
Я пообещал себе быть его щитом, а стал еще одной цепью, — пронзила его горькая мысль. Вина грызла изнутри, острая и жгучая. Он вспомнил их первое утро после плена — тот жуткий рассвет в полуразрушенной хижине на окраине Юньмэна.
Цзян Чэн лежал, закутавшись в грубый плащ, дрожа как в лихорадке после дурноты от остатков яда. Лань Сичень осторожно прикоснулся к его плечу, чтобы помочь умыться холодной водой… Мгновенная реакция:
— Не… Не надо, — выдохнул он, голос — хриплый шепот, раздираемый стыдом. —Не трогай…
Тогда Лань Сичень понял — даже его прикосновения могли быть источником ужаса.
И сегодня он снова причинил ему боль. Своим страхом, который заставил забыть о хрупком достоинстве того, кого он… Кого он любил. И эта любовь сейчас жгла его изнутри стыдом, смешиваясь с ужасом перед самим собой.
Надо извиниться. Сейчас. Пока он не уехал на верную гибель завтра. Пока я не потерял его навсегда.
Он развернулся, решительно шагнув обратно по коридору, как на плаху. Его белое ханьфу мелькнуло в полумраке.
Звук разбитой посуды из-за двери нарушил тишину вечера.
Лань Сичень замер. Сердце екнуло.
Остаток воспоминания? Или…