Часть 202, Санкт-Петербург (2/2)

Но нет, ничего. Ничего! Усталость и нежелание ничего делать сжирали его. Где-то в углу валяется покрывшаяся пылью бронзовая медаль. Его официальная очередная неудача. Он снова никто. Он снова нигде и никак. Он снова не нужен. Дыхание было едва слышным, почти неуловимым, поверхностным. Казалось, он совсем не дышит.

Как ему сейчас сильно не хватает Кертиса. Как ему не хватает его чертового Волка. Этой ехидной маленькой вредины, что всегда был рядом. Он был рядом, когда ему было хорошо. Когда он бил рекорды, несся вперед, в попытке кому-то что-то доказать, угнаться, поймать за повод еще армейскую грозную лошадь из северной столицы, что поднимала из-под копыт пыль столбом и громко фырчала, подминая под себя всех. Он помогал, он старался ему отдать любой. Хоть маломальский шанс на бросок, на успешный гол. Радовался с ним в раздевалке. Ругался за него в иностранном чате, когда Брукса в очередной раз кто-то обзывал тряпкой. Кертис знал, что он тряпка. Но никогда не говорил это в слух при других людях. При Кертисе Брукс — грозный немецкий медведь, что готов разорвать за свой клуб, за свой город, что готов достать огнемет и спалить этот чертов стадион.

Но при этом же Кертисе этот самый Брукс наматывал сопли на кулак, валяясь под монстерой и в очередной раз ныл о том какой он бездарный глупый и тупой. И Кертис знал это, но всегда был рядом. Всегда слушал его бредни. Слушал его трезвым и пьяным. Помогал справится с алкогольным отравлением и доводил до дома. Буквально из ничего создал ему возможность остаться наедине с Димой у него дома… Но Брукс от волнения просто напился и… как обычно уснул. Кертис даже тут лишь потрепал его по волосам, спросил, вкусно ли его накормили и хочет ли он еще. А Брукс хотел. Брукс хотел этого всего. Этой страсти к жизни. К этому мимолетному желанию, которое настигает тебя в абсолютно дурацкой ситуации. Когда Брукс в мае с букетом цветов стоял на остановке общественного транспорта, улыбаясь как дурак, смотрел на рассвет, где очень нежные перьевые облака раскрашивались от восходящего солнца, а Кертис, что единственный дарил ему букет и всегда водил его в какое-нибудь новое место в Екатеринбурге, обязательно вкусно его кормил и плясал с ним, позволяя себе напиться, обычно стоял рядом и недовольно ругался матом на чертово такси. Последний день рождения он свой провел с утра с охапками роз. Огромный букет кустовых белых нежных роз. Они гуляли до самого рассвета по самому северу города, пили около горной реки и обсуждали свое детство. А потом, когда Кертис в очередной раз пьяный не смог справится с телефоном, просто махнул ему рукой на старенький трамвай и устало вздохнул:

— Поехали уже, просто похуй. Он вроде едет до тебя.

И этот пустой трамвай в пять с лишним утра очень медленно катился по еще спящему городу в ночь с субботы на воскресенье с ними двумя на сидениях. А Брукс все так же мечтательно смотрел на небо, то ли в попытках звезду упавшую заметить, толи еще зачем.

Теплые воспоминания снова разбудили в Бруксе желание позвонить. Позвонить тому, кто держал его на плаву все это время. Он трясущимися руками активировал экран. Тут же набрал номер Кертиса, что единственный помнил на память. Даже в своем путался. А его знал наизусть. Назвал его в реанимации, когда в очередной раз нажрался таблеток и, не совладав с собой, просто упал на трамвайные пути недалеко от дома. Трамвай тогда затормозил. Его тогда успели забрать. Его тогда успели спасти. И открыв глаза он тут же увидел Кертиса. Понимающего. Который просидел всю ночь рядом. Явно не выспавшийся. Явно отхвативший от всех за происходящее. Но его улыбка на усталом лице всегда давала Бруксу знать — он в безопасности.

Он не давал громких обещаний. Он просто был. Он просто был рядом. Чуткий. Нежный. Заботливый. Их судьбы были никогда никому не интересны. Но они друг для друга были самым важным в жизни.

Когда Брукс тащил пьяного Волка на руках, что начинал с ним очень грязно флиртовать, а то и едва однажды не поцеловав на общем праздновании нового года при всех, весь клуб думал, что они пара. А Брукс лишь глупо улыбался. У него всегда рядом кто-то был. Кто-то, кто всегда обещал. Что говорил, что беспокоится, а сам даже ни разу не спросил как дела, зато начинал скандал на пороге входа в дом. Что говорил, что рядом, когда про него даже ни разу не вспомнили за весь день.

Очередная сигарета потушена об стол.

Никто не взял трубку. Брукс закрыл руками лицо. Легче не становится. Он уже выпил четыре штуки чертовых антипсихотиков. Его уже на тысячу раз должно было усыпить. Инструкция вся на русском. Он в таком состоянии даже не смог вспомнить какая критическая доза. Кертис ведь всегда помогал. Можно было позвонить. Его же идея была начать лечение. Брукс очень много раз начинал. Но каждый раз что-то сбивало с пути. Сегодня очередной день, когда он пьет таблетки. Он начал пить их после ухода Саши Радулова. Прекрасно понимал, что не справится сам.

Но именно в эту чертову ночь ничего не помогает. Ничего. Ни сигареты. Ни уход за растениями. Ни пореветь. Ни проораться. Ни выпить. Ничего. Он точно знал что поможет. Тепло близкого рядом. Чтобы его кто-то обнял. Чтобы его кто-то прижал к себе. Не нужны были ему эти завтраки, эти цветы. Ничего сверх требовательного. Он всего-то хотел немного внимания к себе и уважения в свой адрес.

— Да, в гробу наверняка плохая связь. — Выдохнул Брукс, когда в очередной раз трубку никто не взял.

Никто из команды не заметил, что он начал редко появляться в диалогах. Никто не заметил, что он не говорил о себе, а только слушал. Никому дела не было, как он живет и за счет чего выживает. Все прекрасно знали, что у мишки не очень хорошая жизнь. Что мордочка грустная не просто так. Но всех заботили только свои проблемы. Когда он в очередной раз погружался в свои мысли, сидя с обреченным видом на лавочке с коньком в руках, и думал о том, как будет всем легче, когда он перестанет всех тянуть и быть всем обузой, ему всегда следом прилетало:

— Брукс, ты хоть бы сделал вид, что слушаешь. Брукс, ты хоть бы кивал иногда.

Он кивал. Поднимал взгляд на очередного соплеменника. Последнее время не было даже желания запоминать этих пустых болванчиков.

Рука опустилась по контактам ниже. Радулова у него отобрали. Отобрали как и Волка. Он только все теряет. Но в отличии от Лямкина у него не было злости, у него не было желания отомстить или биться. У него было желание только перестать быть всем неугодным. Он всем мешался. Он всем нужен только ножки вытереть. Всех раздражал. И сначала Диане, а затем и Диме, которых он любил честно и искренне, стал в какой-то момент не нужен. Он не в приоритете. Он нигде не главный герой. Он только «девушка главного героя». Нужен только сюжет продвигать. Нужен только один раз его героически спасти, а потом забыть. Инертный, унылый фоновый герой. Невзрачный, ничем не запоминающийся кроме как своим нытьем.

В очередной раз поверивший, что он правда был нужен. Этот всплеск любви Димы к нему его поднял моментально на ноги. Забота. Поддержка. То хрупкое, что он упускал. Но он тянет всех на дно. Сам встать на ноги никак не может. И других не способен удержать. Он вечно виноват. Он вечно надоедливый грустный нытик. Его спокойное и меланхоличное состояние сильно тормозило Диму и его ломовую прыть.

Он потянулся за блистером с таблетками. Не помогает. Они не помогают!

Будет лучше выпить еще парочку.

Будет лучше если его не станет.

Он обуза. Он мешается. Он лишний.

Все только дай, ничего не возьми.

Будет лучше сожрать еще. Хотя бы истерика затихнет.

Хотя бы появится шанс не проснуться завтра.

— Не надо. — Раздался шепот в голове. Голос такой знакомый. Не узнать даже. — Брукс не надо. Ты превысишь дозировку.

Мэйсек разжал трясущуюся руку. Взгляд остановился на панорамном окне с видом на город. Принюхался. Среди едкого аромата табачного дыма чувствовался аромат лекарств. Он тут же обернулся, с надеждой уставившись в проход. Но… там никого не было.

Он взревел. Ударил с силой по столу руками. Заорал так громко, заливаясь слезами, что казалось стекла треснут. Боль сломала его окончательно. Занывшие мышцы сжали его в комок.

— Брукс, спокойно. Тихо. Я буду тут. Перетерпи. Я понимаю, это больно. Перетерпи.

Мэйсек упал на пол. Сжался в комок. Начал задыхаться. Выдрал от боли себе клок волос. Забился под стол. Захлебывался истерикой.

— Брукс. — Голос стал таким знакомым. Он узнал эту легкую шепелявость. Это тяжелое дыхание. Кто-то тоже задыхается. Но это переломанные ребра всему виной. Это Саша Радулов. — Выдохни. Выдыхай. Медленно.

Брукс сжался. Не мог и вздоха сделать. Его парализовало. Перед глазами все поплыло. Он чувствовал, как сердце замедляется.

— Брукс, посмотри на меня. Видишь меня?

Мэйсек похлопал глазами, что все залиты слезами. С приоткрытого рта потекли слюни. Перед ним медленно уселся Саша Радулов. Он очень осторожно положил руку на его ослабшую руку. Брукс уставился на него не понимая, что происходит. Чувствовал, как руки медленно немеют. Он их не чувствует. Только тепло. Потихоньку словно куски от него отваливаются.

Но вот Саша. Настоящий. Радулов. Вот же. Сидит перед ним на коленях с испуганным видом. Его едва заметная улыбка на небритом лице успокоила всю бушующую тревогу. Зеленые глаза смотрели с такой любовью. Его тепло — единственное, что чувствовал умирающий организм.

— Я почувствовал что тебе плохо. — Саша кивнул, шепча, — Ничего не бойся, слышишь. Я рядом.

Брукс не моргал. Сердце притихло. Выдохнуть воздух он так и не смог.

— Закрывай глаза. Ничего не бойся. — Заверил его Радулов. — Я буду рядом. Посижу с тобой до утра.

Мэйсек не дышал. Не моргал. Остатки психики выскользнули. Голова обессиленно легла на ледяной пол. В глазах потемнело и он отключился, хотя так и не смог сомкнуть глаз.

В Санкт-Петербурге, в квартире Захара Бардакова, где жило временно семейство лягушек тоже раздавались всхлипы.

— Боже, как я это все ненавижу! — Взвыл весь в слезах и жуткой истерике Ахтямов. — Господи боже! Я предаю родину! Я предаю все! — Он задыхался от собственной истерики, крепко вцепившись в Анью, что прижимала любимого к себе, запустив нежные руки в черные густые волосы. Он сбежал первый с игры, даже пока она не закончилась. Ввалившись в квартиру просто разревелся. Аня обняла его. Прижала к себе. Поглаживала по голове, тихонько шепотом успокаивала, но давала прореветься. Давала выговорится. — Господи боже! Блять! — Он взвыл, — Аня! Больно!

— Я понимаю. — Призналась Аня. — Солнышко мое хладнокровное. Команда тебе доверяет, как себе. Все в тебе уверены словно ты что-то непоколебимое. Что-то конкретное, как несущая стена на первом этаже.

— И я всех подвел! — Взревел Ахтямов. — Аня! Усыпи меня!

Аня прижала его к своей груди, спрятав в своих объятьях. Лягушонок спрятался в ее тепле. Громко и долго ревел. Больше часа не мог успокоится. А она просто была рядом. Просто слушала. Просто надеялась, что он будет в порядке. Она будет рядом. Всегда.

— Татарстан будет любить тебя вне зависимости от тех показателей, что ты им выдаешь. — Аня нежно поцеловала его в лоб, прижимая к себе. — Ты просто переволновался. Но я рядом. Поговори с Володей или Ильей… Хочешь, Даньку Исаева спроси или Зака. Я думаю, тебе все подскажут какие-нибудь тайны. И учти, что все до тебя переошибались. А ты получился крайний.

— Мне иногда кажется, — в слезах признался Артур, — что половина защитников наоборот хочет, чтобы я пропустил. Один Марченко и Журавлев чего стоят!

— Сегодня вы играли максимально чистым составом. Поговори с кем-нибудь, кто в такой же беде был. Может, кто в вышке или молодежки против этих малышей играли…

— Я раньше от Волка так много пропускал. — Артур всхлипнул, — А теперь будто только от Грицюка и этой детсадовской банды.

— Давно ли ты взрослый стал. — Аня приподняла его голову, с большой любовью смотря на своего заплаканного лягушонка. — А ну перестань плакать. У меня сейчас давление поднимется. Мне сейчас нельзя. — Она нежно заправила прядку черных волос за ушко любимому и прошептала. — Ты просто перепугался. Не ожидал их в составе. И ребята подвели. Я видела на картах, — Она нежно улыбнулась, решив наврать, чтобы предать ему решимости на шестой матч. — но ты выиграешь следующую игру.

— Правда? — С надеждой спросил Артур. — Ты думаешь, мне дадут шансы после того, как я опозорился у всех на глазах?

— Сила. — Она кивнула. — И Влюбленные. За тебя заступился Яшкин и Лямкин. — Она кратко его поцеловала. — Ничего не бойся, слышишь. Все будет хорошо. Следующая игра твоя, если ты придешь на тренировки и будешь очень внимателен. Обещаешь мне?

— Обещаю. — Прошептал растерянно Артур. — Анья, а что-то случилось? Ты у меня… Какая-то не такая. Ешь так много. А потом…

Аня ему улыбнулась. Положила руки в серебряных колечках на покрасневшие щечки Артура. Смотрела в его темные глаза. Она совершенно ничего не боялась рядом с ним. Почему-то было совсем не страшно и за ним в Канаду уехать, в этот чертов Торонто, и черт знает куда, черт знает зачем. Пускай он сейчас совсем слабенький, пускай ревет. Но она прекрасно знает — его защита, это ее чешуя. Артур может сам реветь, ненавидеть себя. Но только хоть звук пройдет в сторону его Анюты, он сразу становится самым воинственным, самым смелым и ему все по щиколотку, даже не по колено. Она засмотрелась в его глаза. Неуверенно выдохнула и прошептала:

— Пока не время. Пока подожди. У тебя своих забот хватает. И у меня тоже. Но мы все выдержим. Обещаю. — Она кивнула. — Если вдруг тебе поможет — мы выбрались победителями с этого сезона.

Артур кивнул. Нашел в себе силы ей улыбнуться в ответ. А Аня не стала продолжать — они единственные, что выбрались победителями…

Тем временем Яшкин, за рулем машины Александра Никишина ехал по вечернему Петербургу. Лямкин сидел рядом на пассажирском, развалившись в кресле. Его взгляд уставших карих глаз скользил по пейзажам. Красные и желтые сигналы от машин расползались по асфальту вместе с многочисленными вывесками. Он скользил тонкими пальцами по губам, задумчиво смотря в даль. Мысли путались. С ним что-то очень странное происходит. И он совершенно не понимал почему. Кратко глянул на Яшкина, что поглядывал на навигатор. Еще и лучшего друга сбил с ног. Словно… Заколдовал. И радовался ведь, что получилось Яшкина на Никишина натравить. Дебила Барнаульского кусок. Перессорил кобылу с жеребенком — радуется. И даже ведь не помнит уже почему.

Птица сидела на приборной панели, тоже смотря на дорогу. На задних сидениях сидел Никита Михайлис, единственный уткнувшись в ежедневник, внимательно изучая маленькие бусинки буковок. Навигатор рассчитывал путь больше двух часов до нужных координат.

— У тебя помутнение рассудка было уже? — Вдруг в полной тишине спросил Михайлис, — Или рано спрашиваю?

— У меня уже было. — Отозвался Яшкин и показал ему ободранные костяшки на руках, — Жеребенок не даст соврать.

Птица тут же перевернулась к Никите. Издала очень жалобно «чирик». Лямкин опустил взгляд с грустью смотря на него. Понимал, что спросили у него.

— Да вроде нет пока. — Отозвался Лямкин.

— Странно, уже должно быть. — Михайлис лег на задние сидения, поджав ноги. Птица уселась на его плечо тоже уставившись в личный дневник. — Тут написано, что может возникать неоправданная агрессия, потери памяти временами, когда ты не помнишь что творил. — Лямкин отвернул голову, смотря на обочину. Это ведь то, что происходило с ним. Он не помнит как этот адрес оказался у него в руках. Не помнит, что и как Диме говорил. Но ведь это его рук дело. Из жизни начали вылетать куски памяти, а он и сделать ничего не может. — О, тут даже про желание покончить с собой есть!

— А вот это с ним уже было. — Дима кивнул, — И не раз. Че потом будет?

— Не знаю. — Никитушка приподнялся на сидениях и всунулся между передними креслами, — А мы откуда знаем, что едем туда? А даже если мы его найдем, что делать будем?

Яшкин пожал плечами и посмотрел на Лямкина. Птица перелетела с одного плеча на другое. Нежно потерлась клювиком о его шею.

— Ну этот адрес, со слов Брукса, нашел Никишин в телефоне у Ромы. Я в это охотно верю. И то, как Саша расплатился за это, даже показывает на то, что это правдивый адрес. — Смело сказал Яшкин. — А вот…

— Нам надо его достать оттуда и нормально похоронить. — Лямкин повернул голову. — В Канаде.

— Я, нахуй, не представляю, как это сделать. — Озадаченно выдохнул Михайлис. — Даже примерно. Еще и в Канаду. Ладно тут где-то…

— Родители завтра утром приедут и заберут его. — Прошептал Лямкин, зажмурившись. — Давайте мы не будем… А то я разревусь сейчас.

— Родители?! — Синхронно спросили Никита с Димой.

— Да, я с их родителями на связи. Они все знают. Заберут его. Сделают то, что надо. — Лямкин пожал плечами, поглаживая птичку, что уселась в его руках. — Блять… Господи… За что мне вот это все? Почему я нашел человека, с которым мне было хорошо, и потом его лишился… — Он завыл. — Блять!

Михайлис протянул ему руку и мягко погладил по волосам. Жестом показал Диме, что все под контролем, пока тот вел машину. Лямкин разжал руки. Слезы градом закапали вниз.

— Мне надо его отпустить. А я не могу. — Он повернул голову, — Они и птичку заберут. И я останусь один с маленькими детьми.

— Ты не один. — Михайлис неуверенно протянул ему руку, — Во первых, около тебя еще Дима всегда. Он тебя никогда не бросал в проблемах. — Яшкин гордо кивнул, — Ему вот плевать, изменщик ты, пьяница или суицидник. Он просто рядом с тобой. Он ни разу тебя не осуждал. — Михайлис улыбнулся, — Во, лошадь, загордилась собой, расцвела. — Дима довольно зафырчал, когда рука Михайлиса потрепала его по волосам. — Во вторых, я буду рядом с тобой. Если хочешь, хоть жить рядом буду, если боишься за себя или за кого-то. Я тут. Я никуда не денусь.

Лямкин растерянно улыбнулся. Птица в его руках раскинула хрупкие крылышки и довольная закивала.

— Спасибо, пацаны. — Выдохнул Лямкин. — Правда.

— Ой, ну вы еще поцелуйтесь! — возмутился наигранно Яшкин, — Вот как тогда, в Магнитогорске!

Лямкин без раздумий обернулся назад и, Михайлис без таких раздумий впился в его губы поцелуем. Яшкин громко заржал, когда птица артистично взмахнула крылом и свалилась на ножки Лямкину.

— Вот! А тебе еще жить с ним! — хохотал Дима, ведя машину по широкой дороге уже уехав за город. — Кертис, ты подумай, может ну их нахуй, этих Никит!

Лямкин с Михайлисом пихнули в плечо и расселись обратно своими делами заниматься. Один снова раскрыл личный дневник, свалившись на сидения. Лямкин же прислонил голову к стеклу. Вытянув ручку, решился порыться в бардачке. Достал доверенность и права.

— Нихуя себе. — Лямкин рукавом вытер морду от остатков слез и уставился в текст. — Там у них…

— Чего там? — Дима вытянул руку и Никита вложил чужие права в теплую ладонь. Сбавив скорость, чтобы никуда не влететь, кратко глянул на фотографию. — Ути божи мой! — Мило улыбнулся Яшкин, — Блять, Захару сколько здесь? Десять?

— Не, ну че ты начал. — Лямкин забрал карточку из чужой руки и посмотрел на фотографию сам. — Ну хотя… — Он вчитался. — А, ну, восемнадцать. Пиздец. Я в восемнадцать помоями в соседей кидался и курил на лестничной площадке. Я до того, что надо права получить, сам бы дошел только сейчас, и то, если бы не дети, наверное и нет.

— Ты в метро вечно головой цепляешься. — Дима издал тихий смешок. — Не удивительно. Там негде этой мысли появится.

Отхватив по наглой лошадиной морде в очередной раз, Дима заткнулся, но ехидно хихикать не перестал. Михайлис же ржал не стесняясь. Лямкин внимательно читал доверенность. Присвистнув, взмахнул бумажкой и сказал:

— Интересно, ее кто-то вообще полностью читал, кроме Никишина? А то Бардаков вот явно не в курсе, за что подписался!

— Чего там? — Михайлис отвлекся от чтения рукописей.

— А они че, не ебаться знакомы давно? — Поражался Никита и уставился на Яшкина, — Давно они в СКА в этом своем?

— Саша со Спартака малолеткой пришел, а Захар с Витязя. — Отозвался Дима, — А хуй его знает. Москвичи же все переебались друг с другом на семь раз. Я вам как бывший Москвич это заявляю! Ну минимум три года точно. Че тама?

— А «тама» — Никита поскользил пальчиком по строчкам, сгорбив спину. Птица уселась ему на плечо, тоже с любопытством смотря в бумажку. — право решать за него, в случае если Никишина ебнут и он будет не в состоянии сам за себя отвечать. Право жить в квартире. Право водить его машину. Право подписывать за него документы во всяких гос структурах. Право пользоваться его деньгами, карточками, счетами, расписываться в банках. — Перечислял Лямкин, — Так это генеральная доверенность! — Лямкин повернул голову, — Погоди… Так это…

— Ну они ебутся. — Признался Яшкин, — Я видел голодный взгляд Захара на Саше. Видел, как он краснел, когда Никишин сдергивал футболку с себя в зале и висел на турниках… Я думаю это давно история идет. — Он улыбнулся, посмотрев на доверенность. — Необычно. Даже зная, что возможно они парочка, я первый раз вижу такое доверие.

— У меня у Лизы тоже на меня была такая. — Никита спрятал документы бережно обратно. Достал банку с энергетиком. Ягодки. Должно быть очень вкусно. — Знаете, что я боюсь?

Михайлис приподнял голову, слыша очень тяжёлую грусть в голосе.

— Удиви нас. — Дима поерзал на кресле. Дорога впереди стала двухполосной. Деревья широкими кронами почти полностью затмили звездное небо.

— Вот сейчас я Кертиса окончательно отпущу. Ну проведу этот его ритуал… А ведь дальше никакого смысла от жизни не будет. Не нужны мне эти кубки, эти игры. Ну вот дочек выращу…

— А представляешь, какого мне было? — Вдруг подал голос второй Никита. Лямкин тут же обернулся. — У меня даже этого нет. Даррен был мне хорошим другом. Я его лишился. Кертис от меня ушел. Тихо, молча, без всяких скандалов и хлопаний дверью. — Михайлис задумчиво смотрел в окошко, где мелькали верхушки деревьев. — И вот я остался один. Ни семьи, ни детей, никого. Влюбится я больше ни в кого не смог. Осталась на руках только большая зарплата, форма с лисой и бесконечный ворох воспоминаний.

— Давай кофейку? — Предложил Лямкин, заметив символ Газпромнефти в далеке.

— Да, и заправиться не помешает. — Согласился Дима. Внутри кольнул жуткий страх. Будто волнение… За себя? За близкого? Явно очень близкого… Он решился задать вопрос, — Как ты выбрался из этой мозговой апатии?

— Никак. — Михайлис вытянул руку и птичка уселась на вытянутую руку, вцепившись осторожно коготками в пальчики. — Я все еще там. Я больше не живу — только существую. Что-то делаю, как-то существую, но моя душа абсолютно мертва.

— Поэтому согласился ко мне прибежать и помочь? — Поразился Лямкин.

— Ну да. Ты такой же бедолага, как и я. А я не привык бросать в беде. Чувствую, даже знаю, что ты миру больше не доверяешь. Вот и я так же. Почему бы и рядом не встать с таким же заморышем?

Машина мягко свернула на заправку. Никита порылся в бардачке и протянул Диме золотую карту Газпромнефти. Яшкин хмыкнул. Осмотрел ее. Именная даже. Сашина.

Все трое вылезли с машины. Дима пошел с карточками в магазинчик. Никиты вдвоем пошли до обочины. Над ними — огромное звездное небо. Птица сидела поджав крылышки у Михайлиса на плече.

— Можно тебя попросить кое о чем? — Осторожно и шепотом спросил Лямкин у Михайлиса. Никитушка кратко кивнул, смотря на него растерянно. — Это прозвучит тупо. И я восприму спокойно любое твое решение.

— Задавай смелее. — Михайлис улыбнулся. — Ты больше меня, тяжелее… Я в таком состоянии, как сейчас, что даже убежать от тебя не смогу. Чего такое?

— Я почему-то чувствую себя рядом с тобой спокойнее. Доверяю тебе как себе, словно только ты меня понимаешь. — Лямкин отвел взгляд на дорогую машину. — Можешь пока со мной побыть, пока я не стабилизируюсь? Просто… мне кажется, что если ты со мной останешься, у меня будет меньше вероятности снова наложить на себя руки.

Михайлис улыбался, смотря на него. Осторожно протянул ему руки, поманив к себе. Лямкин наклонился к нему и, обвив худыми руками шею, прижал его к себе.

— Я рядом. — прошептал едва слышно Никитушка. — Раз такое доверие ко мне — я не могу предать. Если нравлюсь рядом, я не против остаться. И… — Он кивнул, — не только просто так пожить. Близости захочется, без всякой любви, просто чего-то такого… — Лямкин моментально покраснел. — Я тоже не против.

Птица изумленно приоткрыла клювик, взмахнув крыльями. Возмущенно чирикнула и торопливо полетела к Яшкину, что стоял около прилавка, опираясь о него руками, и наблюдал за девушкой, что отсчитывала сахарок в пакетиках. Рядом тихонько шуршала кофеварка, разбавляя энергию перемолотых зернах кипятком. Птица уселась ему на плечо и недовольно распелась, замахав крыльями.

— Не ревнуй их. — Улыбнулся Дима, и, обернувшись, посмотрел на то, как Михайлис Лямкиным целуются. — А все. А так получилось. Я Радулова к Мэйсеку не ревновал, и ты учись. — Он отвел руку назад, достав из пачки сухарик. — Займи клюв, не чирик здесь.

Девушка поставила перед Димой два стаканчика, и улыбнулась, увидев трясогузку, что старательно клевала крошки.

— Очарование какое!

— Его зовут Кертис. — Представил птицу Дима девочке. — Он трясогузка. — Птица недовольно расчирикалась и, задрав голову, пошагала по его плечу. Яшкин глупо улыбнулся. — Театральное заканчивал.

Птица же смотрела на то, как его оба Никит стояли и целовались в полной темноте. Подобрал крылышки. Опустил голову, смотря на лапки, на одной из них болталась ленточка. Немного совсем потерпеть. Лямкин все сделает правильно. Он уже точно знает. И ему станет легче. Он перестанет себя так вести, ведь чернота с души перестанет плескаться на близких друзей.

Трясогузка слетела с крепкого плеча. Уселась на экран телефона Димы. Постучала клювиком по стеклу. Яшкин включил экран, чтобы он мог в нем натыкать все, что хотел. Птица быстро набрала номер телефона Брукса. У девушки за прилавком случился приступ. Она раскрыла рот от удивления, увидев, как вроде бы дикая птичка, громко хлопая крыльями, тыкала коготками по кнопкам, набирая телефон. Дима, увидев, что он набрал телефон Брукса, приложил тут же телефон к уху. Жестом поблагодарил девушку, оставив чаевые в несколько тысяч рубелей, и вышел с помещения. Чувствовал тревогу. С его мишкой что-то случилось! Значит эта тревога внутри не просто так! Точно ведь что-то случилось!