Часть 65 (1/2)

Санкт-Петербург. Восемь утра очередного январского утра. Выбравшись с такси в обнимку с Никишиным, крепко держа его за руку, Дима пришел в гости к Степану Фальковскому, который явно был не очень рад встретить друзей на пороге. Увидев полностью нулевое сознание Саши, Степа перевел взгляд на Яшкина и едва заметно улыбнулся.

— Так получилось. Он уже почти не буйный. — Оправдался Яшкин, ввалившись с телом через порог и закрыл за собой тяжелую входную дверь.

— Я вижу. — Он пальцами коснулся ссадины на скуле, — Ты тоже не буйный был. Тоже сказали мне, что ты не кусаешься. Кто знал, что ты делаешь больно по-другому. — Парень прижался плечом к темно-красной стене небольшого входного коридорчика, смотря за тем, как Дима, усадив Сашу на табуретку, стягивает с него грязные высокие кроссовки с крылышками. — Так какой у тебя план на жизнь?

— Ну я старшего у тебя оставлю, поеду до Ромы. Мне надо с ним поговорить, привести его в чувство, а то он совсем ебанулся на своих богатствах в своей пещере, дракон ебаный. Вещи все у тебя кину, чтобы ничего не случилось с ними. Там ситуация просто очень поганая. Я приехал сюда друзей спасать. А ему сказал, что Саню с собой притащу, чтобы он пошел мне на уступки. — Дима усмехнулся, и, обняв Ники, дал его рукам обнять его за шею, поднял его на ручки, и отправился следом за Степой в квартиру. — Я же ему не пообещал, что привезу его к нему. Я сказал, что привезу его в Питер. Чисто технически я все сделал верно и нигде не набрехал. — Он усадил его на диван в гостинной темно-желтого цвета, на котором лежал цветной плед из лоскутков. Сам упер руки в бока, уставившись на Фальковского с улыбкой, — Вот и все. Вот и весь план. Если мне повезет, я отделаюсь от Ромы легким испугом, заберу своих друзей из ловушки, и выскочу сегодня же с Саней и братвой домой. У меня вообще великая причина вернутся домой живым — меня ждут горы, лошади и друзья.

— Пиздец. Нас ждет Локомотив, Северсталь и Динамо. — Рассмеялся Фалька, задумчиво почесав затылок, уставился на Никишина, что спал раскрыв рот, развалившись вальяжно на диване, — Отходит, говоришь? Точно не буйный?

— Не должен больше драться. Будет только спать. Его надо просто много водой поить. Не предлагай ему ее. Как проснется, просто сунь в руки, он сам напьется и снова уснет. Выпивку ему не суй, а то он орать начнет. Просто будет спать. — Дима указал на руки, на запястьях которых сияли синяки от веревки, — Можешь связать, если почувствуешь, что он начинает злится. Так будет спокойней.

— Понял. — Фальковский отбил ему пять, — Ну ты ебанашка, Яшкинкс. Что мне делать, если ты не вернешься? У тебя что-то настрой такой, словно ты точно уверен, что вернешься. Я ж тебя, проебу такую, знаю, блять.

— Ну у меня в планах, да, вернутся. Я подыхать не планирую в этом году. Вещи мои домой отправь вместе с Ники, если все-таки не вернусь. Его документы у меня в портфеле. Мой паспорт пока у себя оставь. — Он сунул ему свой чешский паспорт. Фальковский ему удивился, — Ну да. Долгая история. Я снова чех.

— Будь здоров. — Усмехнулся Степа, и, оглядевшись, пошел до комода, кинув чужой паспорт к своему. — Все понял. Жаба как там?

— Ой, он очень классно. Его в команду вернули. Он вчера сухарь с Сибирью сделал. Я очень рад за него, да вот только его явно ненадолго оставят. Все же вцепились в этого Билялова, будто он господь бог на воротах с кирпичами и цементом. — Дима только отмахнулся, — Обосремся мы, если поставим на него всю игру в плей-офф. Ты тоже с Жабой знаком? Как он тебе?

— Артур мне очень понравился. Явно умнее, чем наш старший. — он указал на Никишина, — Этот в тебя ушел. А тот умненький, аккуратный, такой прям мальчик хороший. Добрый очень. Обожаю людей, которые не бояться с малознакомыми людьми обниматься. Я с ним весь вечер на руках просидел. Мелочь такая, я не могу! Классный. Только он не жаба. Учитывая то, сколько он в ванной плещется он — рыба. Топай давай до своего ебыря. Он вчера в хорошем настроении был, как наши тренера сказали.

Дима кивнул. Усевшись на пол на мягкий темно-серый ковер перед диваном, перебрал вещи. Достав портфель Кертиса, протер обложку паспорта от крови. Улыбнулся фотографии в паспорте. Фальковский заинтересованно посмотрел на чужой документ и, рассмеявшись, указал на подпись владельца документа. Дима с улыбкой кивнул, и, сунув паспорт к личному дневнику, застегнул его. Задумчиво постучал пальцами по черной ткани. Перепроверил, удостоверившись что и ключи от дома, и все его вещи были на месте. Отставил свой портфель, достал из него карточку. Кинул внутрь свои ключи, кинул все колечки с пальцев, которых оказалось довольно большое количество. Поставив свой айфон на зарядку, пошел со Степой на кухню. Они расселись за большим столом, распивая кофе с самым их любимым десертом — домашним красным бархатом. Пообсуждали о том, что Рома говорил про будущую игру друг против друга, что была последней в регулярном сезоне. Яшкин подпер голову рукой, водя пальчиком по краю белоснежной кружки, слушая разговор Степы. Он не хочет проигрывать Роме. Он выйдет тем составом, который захочет, и просто возьмет и в очередной раз победит его. Отодвинет назад и Шипачева, и Радулова, не будет слушать ничьих советов против команды, у которой знает все тактики, даже самые секретные. Подняв взгляд, уставился в окно. Василеостровский район был ему так близок. Тут и Толчинский недалеко жил. Но вот до Ромы далековато ехать будет. Еще совсем рано. Он не хотел портить себе весь день общением с ним. Пойдет пешком. Рассказав Степе пару казанских тайн в обмен на новые тактики Петербурга. Громко с ним похохотал над коротышкой Толчинским и истории о том, как им всем будет удобно на новой арене.

Он скучал по Петербургу. По его бывшей команде, которая все еще хорошо к нему относилась, даже не смотря на то, что у него теперь была кошка на форме, а не звезда. Яшкин поинтересовался, какого им всем было под его командованием, и Степа только подтвердил слова Никишина — его любили, им дорожили и сильно расстроились, когда Дима побежал вон из Петербурга, отмахнувшись от них. Все понимали, что он не хотел этого делать, так же как и сам Петербург не хотел его отпускать. Подперев голову рукой, с улыбкой слушал его слова. От них на душе все больше было уверенности, что он правильно сделает, не пустив Радулова обратно на его должность. Отвел взгляд от окна, и, увидев на ярком экране вызов от свиньи, одной кнопкой погасил экран. Он не будет с ним разговаривать. Пока не до этого. Он больше не будет перед ним плакать. Больше не будет извиняться. Снова вызов. Словно чувствует, что Яшкин в очередной раз собрался на смерть. Допив залпом кофе, кинул полностью заряженный телефон в карман. Фальковский с большим любопытством наблюдал за Димой, что сел в коридоре. Протер кроссовки от грязи, вернув им прежнюю магазинную белизну. Задумавшись провел руками по черной ткани худи. Уткнул нос в воротник. Почти не пахнет. Сходив до своего портфеля, достал флакончик с духами Волка. Набрызгавшись им, стоял зажмурившись, поджав губы, жадно вдыхая аромат. Ничего страшного. Просто заскочить и выскочить.

— Тебе идет этот аромат. Ты такой сладенький. А этот аромат еловых на фоне так прям аккуратно подчеркивает сладость ягодок. — Яшкин раскрыл карие глаза, улыбаясь Степе, — Бля, ты мне так нравишься таким. Я будто снова на сентябрь позапрошлого года откатился, когда тебя еще наркотики с алкоголем не сожрали. Ты такой весь уверенный в себе, неуступчивый, защищающий своих близких и тех, кто тебе дорог ценой своей жизни. И тебе так идет улыбка. У тебя даже взгляд другой.

— Казань поставила меня на мое место. Да, бывали черные дни. Черные месяца… Но я хотя бы помню что делал две недели назад. — Он вернулся к входной двери. Застегнул длинный пуховик, завязав на шее длинный черный шарф. — Я рад, что стал таким, каким был. Просто проблема в том, что я таким становлюсь, когда не нахожусь в отношениях ни с Ромой, ни Саней Радуловым. Они меняют меня и очень сильно.

— Я видел, да. Мы все видим это. — Степа тяжело вздохнул, рассматривая Яшкина, и, став на пару тонов тише, сказал, — Ты не думаешь о том, что Радулов тебе тоже не подходит? Тебе нужен в отношениях кто-то стабильный. Кто-то, у кого нормально с головой. И кто знает что с тобой делать и твоими заебами.

— У меня есть рядом такие люди, но они мои друзья. — Дима тяжело вздохнул, опустив голову, — Я надеюсь, что их все еще двое и Рома одного из них не убил. Все, я попиздил. Если через полтора дня не вернусь, то отправляй Саню в Казань. Я там всех предупредил.

Фальковский обнялся с ним на прощанье. Пожелал ему удачи и не сдохнуть как псине. Яшкин с благодарностью ему кивнул, и, повесив на плечо чужой черный портфельчик, пошел вон. Выйдя на улицу, улыбнулся, увидев голубое небо и яркий солнечный свет. Каким красивым Петербург умеет быть. Ему словно сама погода подсказывала, что все будет хорошо. Он спрятал голову в капюшон, уткнул нос в высокий воротник своего длинного черного пуховика, и побрел пешком до Ромы. Зашел в любимую кофейню. Пару кварталов, любуясь знакомыми улочками, хлебал свое привычное американо с мятным сиропом в размере стаканчика — ведро. Слушал громкое пение птиц. У него в голове не было никаких идей что делать. Был только примерный план, что для него было верхом мечтаний. Услышав звонок телефона, с грустью уставился на экран. Все же взял вызов от свиньи, и, отпив кофе, засмотрелся на бывший дом.

— Блять, Яша, ты ебанутый меня так пугать?!

— Чего хочешь от меня? Решил, что сейчас прекрасное время поссориться? В десять, сука, утра?

— Нет. Не делай так больше никогда. Дима, где ты есть?

— Какая разница? — Усмехнулся Яшкин, сделав несколько глотков кофе, рассматривая знакомые улочки, неспеша идя по маршруту, которую знает наизусть, — Сань, я хочу тебе сказать, чтобы ты не торопился вылезать из больничного. Лечись сколько надо будет.

— С чего вдруг? — Радулов растерялся, — У тебя голос какой-то не такой. И куда ты в десять утра идешь?

— Потому что я в Казани останусь капитаном. Тебе плевать, выиграем мы или проиграем. Ты даже не потрудишься, чтобы мы победили. А я хочу забрать свой кубок. Я отказал вчера Ротенбергу. Я не отдам ему ни Шипачева, ни Мэйсека. Я не дам Казани проиграть в сухую, даже если мне придется сдохнуть. Голос у меня такой, потому что я точно знаю куда иду и что хочу сделать. Можешь не беспокоится. Тебе не придется дергаться со своей Москвы в очередной раз меня спасать. Я все продумал.

— Дима. Подожди. Стой. Где ты? Что ты продумал опять? — Саша начал тяжело дышать, — Яшкин, блять, что ты собрался опять сделать?!

— Я успокою Ротенберга. Я дам ему то, что он хочет. Я не хочу больше терять своих близких друзей. Мне плевать, что он со мной сделает. Я в Петербурге. Я найду способ дойти туда, куда захочу, и мне плевать чего мне это будет стоить. Я выясню что с Кертисом, достану из ловушки Брукса, и вернусь домой в Казань. Меня ждут лошадки, горы и мои мальчишки. Но ты можешь не торопится. Я только что с одним из своих питерских разговаривал. Я уже не помню, когда ты принимал и любил меня таким, какой я есть. А такой какой я есть — это пиздец. Ты не думал о том, что надо находится с человеком и когда ему плохо и когда ему хорошо? Вот думай над этим, пока я на вольном выгуле. Я скоро буду. Не скучай.

— Яшкин, блять. Не надо. Остановись. Пожалуйста. — Взмолился Саша, — Чем я могу тебя сейчас остановить? Хочешь, давай я прощу тебя за все выходки? Что ты хочешь чтобы я сделал?

— Я знаю все твои слова, которые ты можешь мне сказать. Они мне не нужны. Я точно знаю, что сказанное под приказом не будет так же греть душу, как искренние слова. Вот как сам простишь, так и скажешь. А пока мне это не надо. Я в этом не нуждаюсь. Все. Люблю тебя. Не бойся. Скоро буду. Правда. Если что, просто признай, что ничего не изменится. Будто, если я сдохну, ты хоть вздохнешь с грустью. Да не будет же такого. Поебать тебе на меня. Мне не кажется, что ты за меня не заступался и никогда не любил-то толком. Такая же дурацкая привязанность какая была к Роме. Тебе насрать на меня. Насрать на мое состояние. Стоит мне только оступится, как ты отворачиваешься от меня и отталкиваешь от себя. Причем сам своих косяков не замечаешь. Сколько ты меня насиловал, сколько избивал, сколько душил, сколько орал и срывал на мне злость. Я тоже оступаюсь. Но получаю по шее так, словно я работаю врачом и моя ошибка может стоить кому-то жизни. Да насрать тебе на меня. Хочется просто ебать кого-то кроме Ани без детского крика на фоне. Лживые твои слова поперек горла. Иди нахуй, Радулов. Я пойду туда и исправлю свои косяки. И сам перед всеми извинюсь. Чисто и искренне. Пускай меня не простят — я пытаюсь изменится. Пытаюсь не пить, пытаюсь не употреблять. Но это уже слишком непосильная ноша. Твой голос делает мне больно. Насрать. Тебе. На меня. Всегда было. Весь этот сезон. Когда любят — так не скачут.

— А как я должен любить тебя?! — Искренне возмутился Радулов, — Яшкин, тебя чего опять забирать начало?! Тебе сильно хорошо живется без пиздюлей? Я же сейчас вылезу отсюда приеду и вломлю тебе. Что опять за драма, твою, сука, мать. Успокойся. Сел на самолет в Казань и съебался с этого Петербурга. Я тебя больше вытаскивать не буду. Только нажрись чего-нибудь — я брошу тебя подыхать. Тебе жизнь дала последнее предупреждение. Тебя еле успели на этом свете удержать.

— Не нервируй меня, и я удержусь. — Парировал Яшкин, — Все тебя называют «псом». Эти крики «Радулов — пес», знаешь, максимально безосновательны. Потому что псы верны тому, с кем рядом. Собака — друг. — Он тяжело вздохнул, — Я не буду тебе разводить истерику. Я просто хочу искренности в свой адрес. Просто хочу доброты. Рома отобрал у меня Кертиса. И забрал Брукса. А ты ничего хорошего мне не скажешь. У меня иногда складывается впечатление, что ты меня специально расшатываешь. Ведь если бы ты мне тогда сказал, что мне пить нельзя, я бы удержался от этого. И все бы целее были. Широков, сука, уже прав стал. Только тут не Петербург виноват. Что, когда я с ясной головой, крепко стоящий на ногах со своим штатом детективов за спиной, я тебе угроза. А если я пьющий наркоман в истерике, так тебе противно. И так тебе хуево, и так тем более. Пытаешься подстроится под стадии моей жизни, всовываясь между стадиями падения и вставания на ноги.

— Ты закатываешь мне истерику. Успокойся, Яшкин.

— У меня есть имя. Я — Дима. У меня есть погоняла. Я — Яшка, Яшкинкс, Димка. Но я больше не хочу быть Барби. Каждый сам за себя, Радулов. Лучше лежи дальше на больничном.

— Яшкин, я сказал заткнись и едь домой.

— Я буду делать то, что посчитаю нужным. — Он завершил вызов, и тихо дополнил, — Дай мне ты сейчас доброты, я бы может приманился и уехал. Теперь — это личное. Теперь — это дело принципа.

Продолжив путь, поставив телефон на беззвучный режим. Дохлебал свой кофе. Уткнулся носом в воротник, улыбаясь. Он ведет себя как дурак. Но точно знает зачем и для чего все это сейчас делает. Преодолев свой бывший район пешком, через четыре часа неспешной прогулки по Петербургу добрался до нужного дома. Вошел в двор-колодец старого бледно-желтого дома, и набрал код на домофоне, открыв дверь. Быстро прошелся по парадной. Постучался в нужную дверь. Притих, задумавшись. Нет, тревожности все еще не было. Дверь открылась, и он искренне улыбнулся Ирине Леонидовне, что радостно рассмеялась, увидев старого гостя на пороге дома. Счастливо протянула ему руки и крепко обняла.

— Яшкин! Как я рада тебя видеть таким счастливым! Дима! Как я скучала по тебе!

Он прижался к ней, потрепав по ярко-рыжим волосам. Его старая подруга всегда встретит его на пороге враждебного дома с улыбкой. Снял обувь, отдав ей пуховик и шарф. Женщина повесила все на законное место, и, взяв его под руку, отвела чуть в сторону от входной двери. Дима слегка наклонился к ней и тихо спросил на ушко:

— Здравствуйте, Ирина Леонидовна. Может быть вы видели что-то необычное, что было тут с три недели назад?

— Есть такое. — Она прижалась спиной к двери, за которой была ее маленькая комнатка, и сказала, — Недели три назад сюда пришел Сашка. Он притащил с собой мальчика за руку. Низенького такого. С очень добрым взглядом. Очень такого интеллигентного. Стеснительного. — Дима тут же кивнул, смотря ей в глаза, — Я не понимаю этого языка, на котором они разговаривали. Я даже не знаю как его зовут. Но от тебя сейчас пахнет так же, как тогда было от него.

— Этот мальчик, мой лучший друг. И он оказался тут против своей воли. Ирина Леонидовна, прошу, расскажите что с ним было…

Она замолчала. Прислушалась и, сжав руку Димы, зашла к себе в каморку. Тут помещалась только небольшая односпальная кровать, высокий одностворчатый шкаф и небольшая тумбочка. Сама комнатка была метр на два по размерам, и в ней даже окна не было и верхнего света. Только грациозный подсвечник из серебра на три свечки. Она уселась на кровать, которая была застелена потрепанным на сорок раз заштопанным пледом, явно служившим одеялом. Дима уселся рядышком и взял ее за руку. Видимо, дело серьёзное, раз они спрятались от посторонних глаз и ушей.

— Ники повел его к Роме. Они там долго о чем-то разговаривали, спорили, орали. Но только они вдвоем. Этого мальчика почти не было слышно. Скажи мне, а что, Сашку тоже на эту дрянь посадили?

— У нас очень плохая ситуация. Я же сбежал из Петербурга из-за Ромы. Долго выкарабкивался из ада наркотиков и алкоголя. Вот только сейчас могу смело сказать, что ни одно, ни другое мне не интересно вообще ни в каком виде. А Саша пошел вместо этого по моей дорожке. Я же его защищал в том сезоне. Берег его. И вы мне в этом помогали. — Он едва заметно кивнул, — А сейчас Рома дома?

— Да, работает сидит. У нас с тобой около часа есть поговорить. Он сказал не беспокоить его, что бы не случилось. Что-то срочное у него. Я видела, да, каким Саша приходил сюда. И наткнувшись на него в коридоре рано утром, даже растерялась, увидев его взгляд. Он был такой же, как и у тебя в том году. — Она тяжело вздохнула, — Саша у нас часто начал жить. Он спит вместе с Ромой. Часто завтракает с ним в постели. Но он не выглядит радостным. Я вижу, как ему тяжело было. Я не знаю как вам таким помогать. Я могу только первую помощь оказать. Психологическую или физическую, а то и обе сразу. На это я училась. Но… На такое нет. Наркология слишком тяжёлый предмет. На сестринском деле этого касались только вскользь.

— Я привез Сашу сюда, да… Но с ним все хорошо. Отучаю его. Через пару недель верну к вам сюда. Ничего, встанет на лед, привыкнет, и снова будет брыкаться. Он же недавно только подсел. Ему легче слезть. Это мне вся весна и все лето понадобилось. — Он кивнул, — Так что с этим мальчиком? Вы видели его?

— Видела, да. Я забрала его вещи из кабинета Ромы. Они все в крови были. Я могу только примерно догадываться что было, потому что Рома запретил мне приходить к нему в спальню, и завтрак и ужин, когда он захотел поесть в комнате, просил оставлять прямо около двери. — Она растерянно пожала плечами. — Я… Я услышала выстрел спустя, я не помню, долгое-долгое время. И услышала снова его тихий голосочек. Значит этот мальчик твой друг?

— Этот мальчик старше меня. — Дима с грустью кивнул, — Он из чужой команды. Из чужого города. Он мой близкий друг. Я очень сильно беспокоюсь за него. Я тоже слышал, что Рома стрелял по нему. Много тех, кто приезжал с Казани, были у Ромы?

— Много, да. Ты не один. Твой парень, да, у вас же это так зовется, этот с серьезным выражением лица и нетерпеливый. Без зубов который. Вот он раза три появлялся. Друг его по звену пару раз был… Да, человек пять точно было. А пару дней назад приехал другой мальчик. Он пришел один. Он был очень потерян. Напуган. Но у него тоже добрый взгляд. И улыбка очень красивая. Тоже говорил на этом языке. Рома сказал мне, что мы его ждем, и чтобы я отправила его к нему. Больше я его не видела. Но и в кабинет он запретил приходить. — Женщина недовольно вздохнула, — Опять он мусором зарастет, а я убирайся три дня… Сам нечистоплотный, свинюшка такая, а порядок хочет в кабинете! Чисто там, где не мусорят, а не там где убирают каждые три часа.

— Этот второй тоже мой друг. Они иностранцы. Говорят на английском. Оба канадцы. Как вы думаете, они могут быть живы?

— У меня к тебе тогда хорошие новости, раз ты за них беспокоишься. За того, кто приходил недавно, я могу сразу тебе сказать, что он точно живой, потому что я слышала его разговор сегодня с утра из приоткрытой двери кабинета. А на счет второго… — Она едва заметно улыбнулась, и, порывшись в связке ключей, взмахнула нужным ключиком и сказала, — пошли.

Дима удивился и отправился за ней. Они вышли из темной каморки и пошли мимо большой просторной гостинной, и, уйдя дальше, свернули под лестницу. Постирочная. Дима там даже бывал пару раз, когда слушал ее советы о том, что должно быть в доме, чтобы было легче наводить порядок. Она открыла дверь ключиком и вошла сама, затянула его следом. Включила одну из двух лампочек, из-за чего темнота рассеялась, хоть и оставив полумрак. Яшкин замер, раскрыв рот, издав удивленный вздох. Тут же закрыл рот руками, не поверив в то, что увидел. За несколькими колоннами техники и всяких шкафов, забитых хозяйственной утварью, на небольшой, немного странной лежанке из нескольких пледов, подушек и пары простыней, отвернувшись к стенке, поджав ноги лежал Кертис, закрыв руками голову, едва укрытый черной простыней. На руках черные синяки. На шее след от цепи. Изможденный. Даже не выглядещий как живой.

— Как звать-то его?

— Кертис Волк. — Прошептал Дима, — Мой маленький мальчик. Моя нянька. Защитник мой. — Он повернул голову, — Он живой?

— Когда я услышала выстрел, я поняла, что Рома снова взялся за оружие. Я уже пару раз слышала, как он стрелял. Но всегда все выходили живые, хоть и многие убегали в слезах… Но, — женщина замолчала, улыбнувшись, — он не вышел. И я поняла, что дела плохи. Рома приказал мне выкинуть его вещи, и вызвать «Динго». — Яшкин растерянно кивнул. «Динго» — это прозвище одного из мальчиков личной службы охраны Ротенберга, который занимался как раз такой черной работой. Дима прекрасно знал, что тот мальчик со спортивным лицом и в черном костюме мог и за деньгами съездить, и запугать кого-нибудь, и незванных гостей вышвырнуть по лестничной клетке вниз, и, видимо, тела спрятать. Ирина Леонидовна с этим самым Динго хорошо дружила. В принципе все окружение Ротенберга крепко друг за друга держалось и прикрывало в случае чего. — А сам был очень такой злобный. Напился как скотина. Уснул у себя, и проспал очень много времени. Я пошла в кабинет. И нашла его там. Он был совсем без ничего, со страшной раной в плече. Я боялась, что он умрет. — Ирина Леонидовна повернула голову, смотря на Диму, — Динго я позвонила только для того, чтобы он сказал, что он от него избавился. Но я думаю, что ты его не помнишь, но у меня есть еще лучший друг. Он врач. Именно он тебя отхаживал, пока ты каждый раз мечтал умереть у меня на руках, попав в очередной раз под горячую руку Ромы. Дедушка такой в возрасте. Михаил Алексеевич, которого я зову Поляковым, в честь моего любимого рассказа «Морфий» из «Записок юного врача». Я позвонила ему. Рассказала про то, что было. Пока Рома спал мы с ним спустили его сюда, вниз. Поляков привел его в чувство. Сказал, что он потерял очень много крови, и скоро бы умер, если бы я не позвала на помощь. — Женщина аккуратно присела рядышком со спящим. Дима уселся рядом с ней. Аккуратно отодвинул простыню. На нем была странная одежда, явно сильно большая ему. Женская рука задрала черную ткань, показав оголенное тело. Яшкин растерялся, увидев крепко перебинтованное плечо. Чуть ниже локтя вся рука перебинтованная. Из-под бинта торчало несколько тонких досочек. Прекрасная замена гипсу. Провел пальцами по бантику бинта. Только она так завязывает бинты. Всегда один кончик должен быть длиннее — за него цепляется жизнь. Он поднял взгляд, смотря на домработницу, внимательно слушая ее, — Вот, когда Рома уезжает, я звоню Полякову, он приходит его проведывать. Последний раз он сказал, что он будет здоровым, только если его отдать на нормальное лечение. Но я даже не представляю как это сделать. Бедолага едва на ногах стоит. Он очень слабый. — Дима провел руками по черным волосам Кертиса, мысленно поблагодарив всех богов, которых знал о том, что его Волчонок был жив. — Последнее время он просто просыпается, немного попьет, и снова продолжит спать. Я совсем про него ничего не знаю. Говорит он непонятно и едва слышно. — Она повернула голову, — Может твоя светлая головушка предложит какой-то план, как его можно спасти?

Дима кивнул. Снял чужой портфель с плеча, и, поставив его у него в ногах, тихо сказал:

— Я приехал сюда за его другом. Подождите, пока либо я сам спущусь, либо он сам. А идея есть… Да…

Дима хмыкнул. Ирина Леонидовна не умеет по-английски говорить, а Мэйсек русского не знает. Он попросил листочек, и, достав ручку из чужого портфеля, быстро написал текст записки на английском: «Она не понимает твоего языка. Но она помогла Кертису выжить. Доверься ей. Она свой человек. Кивни ей, она отведет тебя к Волку. У него в портфеле его вещи, которые он оставил у меня в Казани. Там и его паспорт, и ключи от дома. Меня не ждите — едьте домой. Если хотите, можете в Казань уехать. Там Артур с Галкиным будут жить и с Да Костой. Не потеряетесь. Артур, если что, поможет оказать маленькому помощь. Хочешь, едьте в Екатеринбург. У тебя в квартире бардак. Стефан кинул ключи от твоего дома в почтовый ящик, сказал, что ключ от него у тебя в паспорте. Тогда сам придумаешь как Кертису помочь. У него огнестрельная рана в плече — лишний раз его не трогай. Он очень слабый. Береги его. Меня не ждите — я могу не вылезти отсюда. Желаю вам обоим удачи» Тут же вернул ручку на место, а записку вручил женщине. Она с улыбкой кивнула.

— Ему отдать? Он все поймет? — Дима тут же согласился. Повернувшись, счастливо улыбнулся, увидев, как Кертис приоткрыл глаза. — Раньше он хоть мог на ноги встать. Последнюю неделю вот это все, на что ему сил хватает. Но он ничего не хочет.

Яшкин заинтересованно наблюдал за Кертисом, который тяжело выдохнул теплый воздух, и снова закрыв глаза перевернулся на спину. Его рука разжалась. Дима мягко взял его за ледяную сухую руку и сказал по-английски:

— Не помрешь. Я тебя не пущу.

На бледном лице появилась слабая улыбка. Он снова приоткрыл глаза, сжав руку едва-едва. Дима усмехнулся. Живой. Душа его не обманывает никогда. Если он чувствует, что больше слезы можно не лить, значит так и есть. Он тут же издал едва слышный вздох, вспомнив его слова: «Если я ухожу навсегда, обязательно попрощаюсь» А прощания не было. Яшкин счастливо улыбнулся. Этот парень был волшебником. Рука разжалась. Он снова уснул, обессиленно отвернув голову. Женщина пожала плечами и сказала: