Первый раунд (2/2)

Наступила пауза. Тонкая, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. Воздух между ними стал плотным, осязаемым. В этой тишине Илья слышал только рваный ритм собственного сердца и тяжелый, уверенный выдох Холландера.

Их взгляды сцепились, и в этой дуэли глаз читалось нечто большее, чем просто неприязнь. Это было чистое, концентрированное любопытство — первобытное и абсолютно запретное. Розанов чувствовал, как этот интерес, словно яд, проникает в кровь, заставляя сердце стучать о ребра.

— Вас зовут Илья, — нарушил тишину Шейн. Его голос теперь звучал тише, интимнее, пробирая до самых костей. — И вы приехали «по делам». Странно, что ради дел устраивают целые балы.

— Странно, что ради куска золота на голове вы устраиваете такие дешевые спектакли, — Илья не отвел взгляда, его голос оставался ровным, несмотря на бурю внутри. — Но, кажется, здесь так принято.

Шейн сократил дистанцию. Один короткий, властный шаг — и между ними остались жалкие дюймы пространства, наэлектризованного до предела. Илья ощутил исходящий от него тонкий аромат дорогого табака, холодного сандала и едва уловимое тепло чужого тела.

Выразительные, пронзительные глаза Холландера ввинчивались прямо в душу, пытаясь пробить его оборону.

— Вы понимаете, где находитесь? И с кем говорите? — выдохнул Шейн почти в самые губы Ильи.

— Прекрасно понимаю, — Илья нагло, почти провокационно усмехнулся, глядя на безупречно очерченный рот брата. — Именно поэтому я не собираюсь церемониться.

Это был не просто ответ. Это была перчатка, брошенная прямо в лицо будущему королю.

— Вы думаете, что кровь дает вам право на дерзость? — Голос Шейна опустился до едва различимого шепота, вибрирующего у самого уха Ильи. В этом звуке не было угрозы — только опасная, вкрадчивая близость.

— Нет. Кровь дала мне только одну привилегию: способность никому не принадлежать, — ответил Илья, не отступая ни на миллиметр. Он чувствовал, как его собственный шепот смешивается с дыханием брата в узком пространстве между ними. — Все остальное в этой жизни я взял сам. Если бы кровь действительно давала что-то большее, Холландер... я бы сейчас стоял на вашем месте. И вы бы это знали.

Шейн замер. Он смотрел на него долго — непозволительно долго для того, кто претендует на ледяное равнодушие. Илья жадно вглядывался в его лицо, пытаясь вытравить из него хоть каплю человеческой слабости: страх, тень уязвимости, секундное замешательство.

Но это «что-то», застывшее в глубине зрачков, не поддавалось объяснению. Это не было ненавистью. Илья чувствовал, как дистанция между ними плавится, превращаясь в густой, удушливый кисель из адреналина и чего-то гораздо более темного.

— Вы опасны, — наконец сорвалось с губ Шейна. Это прозвучало не как предупреждение, а как признание факта.

Илья едва заметно склонил голову, принимая это как высший комплимент.

— Неужели вам страшно? — вкрадчиво спросил он, позволяя себе насмешливый полупоклон. — Недостойная черта для будущего монарха, не находите?

Тишина между ними стала настолько густой, что ее, казалось, можно было коснуться пальцами. Влажная от духоты бала рубашка Ильи плотно облепила его торс, подчеркивая рельеф грудных мышц и каждый вдох. Элегантно выбитая прядь волос Шейна чуть дрогнула — он подавил резкий выдох, который мог бы выдать его с головой.

— Держитесь подальше от трона, Розанов, — отчеканил Шейн, пытаясь вернуть себе маску ледяного величия. — Это не ваша война.

— Не переживайте, — Илья плавно отступил, направляясь к массивным дверям. Его движения были лишены придворной скованности — в них была только дикая, первобытная уверенность. — Я никогда не борюсь за то, чего не выбирал сам.

У самого порога он замер и обернулся через плечо. Это движение было настолько непринужденным и в то же время вызывающе сексуальным, что Шейн почувствовал, как сердце предательски пропустило удар, а в горле пересохло.

— Но если однажды вы решите перестать быть просто королем… — Илья окинул его прощальным, обжигающим взглядом, — вот тогда, возможно, мы окажемся на равных.

Дверь защелкнулась с сухим, окончательным звуком. Шейн остался в полумраке коридора один. В воздухе все еще витал аромат чужой дерзости и тепла, а он впервые в жизни отчетливо понял: он проиграл первый раунд.